– И зря, – сказал Сихали. – Борь, ты плохо знаешь, что такое Психологический надзор. Вот представь себе: ты совершил убийство, и тебя приговорили к трансформации по классу «А»… Знаешь, как это бывает? Сначала тебя помещают в изолятор – готовят к ментодеструкции. Преступнику дают время осознать и ужаснуться. Ведь не сеанс позитивной реморализации предстоит – та подействует с месяц, и блок «рассасывается» – наложенный гипноиндуктором запрет снимается, как заклятие. А тут – «полная переделка»! Тебя фиксируют на стенде, делают глубокое ментоскопирование, а потом начинается самое страшное – ментальная деструкция. Твою память постепенно стирают, ты теряешь себя – твоё тело живо, но личность распадается полностью. И чем это лучше медленной смерти? Да это и есть смерть! Ведь человек – это не тело, не мозг даже. Мы – это наша память. Эмоции, чувства – всего лишь реакции на раздражитель, ум – способность перерабатывать информацию. Но когда стирается информация о тебе самом – ты исчезаешь, перестаешь быть! Это хуже смерти, Борь. Ведь каждую минуту ментодеструкции, пока к тебе подступает небытие, ты всё-всё понимаешь! И знаешь, что твоё здоровое, сильное, молодое тело никуда не денется. В бывшем твоём мозгу нарисуют ложную память – мнемогенезис это называется, восстановят навыки… Родится как бы новый человек – с твоими генами, с твоим фенотипом, но не ты. И почему ментальную деструкцию называют гуманной, я понятия не имею. По-моему, это ужаснее электростула или гильотины!

– Ну можно же обойтись просто операцией на сознании… – пробормотал Сегаль.

– А, это другое, это класс «В», трансформация психосущности индивида. Тебе вживят мозговой датчик и поставят под психоконтроль. Локаторы-уловители общей сети наблюдения обеспечат постоянный мониторинг – у тебя будет свой канал связи с машиной Психологического надзора. Импульсы запретных влечений, агрессивности, сигналы опасной потери равновесия будут подавляться, и ты даже сам не поймёшь, почему, скажем, не ударил человека, который тебя обозвал нехорошим словом. Будешь считать, что пожалел. А на самом деле это машина-контролёр, получив сигнал с твоего мозгодатчика, ответила транквилизирующим воздействием. Но вы знаете, парни, что самое пугающее? Тысячи людей уже добровольно идут на ТПИ, вживляют себе эти датчики!

– Зачем?! – изумился Рыжий.

– А для счастья! У этих людей подавляются импульсы страха, неуверенности в себе, побуждается творческая активность… Люди живут в состоянии душевного комфорта! Эти, с мозгодатчиками, никогда не кончают самоубийством, у них не бывает психических расстройств, они никогда не впадают в депрессию, не страдают от неразделённой любви, их не мучает совесть, сердце не болит от горя… Они всегда бодры, веселы, счастливы! Но люди ли они?

– Киборги какие-то… – пробормотал Сегаль.

– Хуже, – буркнул Купри. – Киборги тоже не шибко страдают, но они-то хоть сами себя контролируют, как мы. А эти… Охота же им быть куклами…

– Но счастливыми куклами!

– Нет уж, спасибочки.

Подсунув друзьям тему для обсуждения, Браун глянул в иллюминатор – в темноте на берегу светились огоньки, проходили Людериц, – и откинулся в кресле, решив поспать.

Утром «Гиппогриф» уверенно вошёл в бухту Кейптауна, полумесяцем врезавшуюся в материк. Пик Дьявола и суровая кубическая громада Столовой горы, прикрытая плоским облаком-«скатертью», тяжеловесно парили над городом, охватывавшим бухту гигантским амфитеатром.

Экраноплан разошёлся с расфуфыренным белым лайнером и причалил к пирсу.

– Пересадку делаем ровно в полдень, – объявил Сихали. – А пока можно и погулять.

На берег сошли всей компанией. Для начала отправились в центр, где раскинулись ботанические сады, грузно расплывался старинный форт и торчала куча памятников. Кейп – город невысокий, два-три этажа, лишь кое-где пузырились стометровые купола с аркадами и овальными окнами – стиль «взбалмошных» сороковых, да над Икапой вставали стодвадцатиэтажные пирамиды, разделённые садами через каждые шесть ярусов, – смотрелось красиво.

Изрядно «почернев» в начале века, ныне Кейптаун прибавил «белого»: лица европейцев более не терялись в толпах африканцев и индийцев – понаехало много выходцев из Евроамерики.

А ещё поражали деревья. Свыкшись с пальмами, китопасы будто впервые разглядывали могучие дубы и платаны. Умом Браун понимал, что тутошний юг ближе к Антарктиде, чем к экватору, но чувства сомневались в выводах рассудка. Да и как совместить взлаивавших павианов на Винбергском холме с пингвинами, облюбовавшими самые южные скалы Африки близ Саймонстауна?

– Удивительно, – покачал головой Купри. – Ходим, гуляем, глазеем… И никто даже внимания не обращает на генрука!

– Здра-асте! – протянул Тимофей. – Приехали. Тоже мне, – фыркнул он, – нашёл «звезду»! Меня и в ТОЗО не всякий узнаёт, а тут Африка.

– И слава богу, – буркнул Харин, – что не узнаёт.

– Во-во… А то я однажды побывал с официальным визитом в

Евразии…

– И что? – нахмурился комиссар.

– А ничего! Всю ночь просидел в полицейском участке – личность мою выясняли. И знали же, сволочи, кто я есть, а всё равно…

– Ты же генрук!

– Это я по ответственности – шишка, а по статусу – тьфу! Мы все для Большого Мира – третий сорт. Всё, тему раскрыли – и закрыли. Я в отпуске!

– Гуляем, – приказал Тугарин-Змей.

Океанцы с антарктами бродили по городу там, куда их заносили ноги, и высматривали в основном не достопримечательности, а симпатичные мордашки местных девушек да трудящиеся массы. Афросоюз по-прежнему держал сомнительное лидерство по количеству рабочих мест среди союзов государств. Трудилась половина всех африканцев, но основное число «арбайтеров» числились официантами, барменами, портье, даже водителями и бульдозеристами! Брауну дико было видеть, как люди в касках и оранжевых жилетах рыли землю ковшами экскаваторов, как дворники – живые дворники! – сметали мусор в кучки, а почтальоны в чёрных форменках разносили почту.

Люди, чьё время было драгоценным и невозвратимым, тратили его на бездумное исполнение прямых обязанностей роботов. У Сихали просто в голове не умещалось, как можно по пять часов в день рулить электробусом! Неделя за неделей, месяц за месяцем, по одному и тому же маршруту…

Бездна потерянного времени! И до чего же это скучно! К таким работам в Евразии только хулиганов приговаривали – давали пятнадцать суток, и мой шваброй тротуар…

А вот африканцы ничуть не страдали. Водитель электробуса весело скалился и заигрывал с кондукторшей – работницей, взимавшей с пассажиров плату за проезд. Шурики здорово веселились, когда отдавали негритянке с сумкой на груди маленькие алюминиевые кружочки с губастым профилем первого президента Соединенных Штатов Южной Африки. Они словно провалились в прошлое, и календарь показывал зиму какого-нибудь 1997 года.

Океанцы с антарктами поднимались вверх по Вейл-стрит до малайского квартала Бо-Каал. С террас района Тамборсклооф любовались видом всего города. Спускались вниз к Вотерфронту – когда-то там располагались доки, а ныне теснились галереи, магазины, музеи, висячие сады. Через Оутбей по Чепменспик-драйв – дороге, вырубленной в скалах по кромке берега, – добирались до мыса Доброй Надежды и вертели головами: направо – Атлантический океан, налево – Индийский. Здорово!

Набродившись так, что ноги гудели, «азовцы» и «тозовцы» спустились к набережным, туда, где раньше на замусоренные пляжи выходили негритянские гетто. Ныне на берег бухты глядели фасадами стандартные двухэтажные коттеджи спецов средней руки.

Пройдя половину дубовой аллеи-набережной, Тугарин-Змей сказал приглушённо:

– Сихали, не оглядывайся.

– А чего?

– Нас пасут.

– Кто? – насторожился Тимофей.

– Знать бы…

– Двое топают за нами, а ещё один… – быстро проговорил

Рыжий. – Нет, тоже двое идут сбоку, за деревьями, так что…

– А как они выглядят? – поинтересовался Белый.

– Ну-у… – Тимофей нагнул голову и скосил глаза. – Один, такой, выбрит, причёсан по моде, хоть в витрину ставь. Другой в комбезе, и борода такая, колечками…

– Колечками? – вздрогнул Сегаль.

– Ага. Хромает сильно.

– Хромает?..

Переглянувшись с Купри и Шуриками, Борис присел, якобы поправляя магнитные защёлки на башмаках. Встав, он бросил короткое:

– Это он!

– Кто? – нетерпеливо осведомился Сихали.

– Кому я ногу зацепил на Унтерзее, – осклабился Белый. – Жаль, что не оторвал…

– «Чёрное солнце» взошло… – пропел Рыжий, запуская руку под куртку.

– Как взошло, так и зайдёт, – отрезал Илья.

– Замечательно… – сказал Тимофей.

Он шагал, как и прежде, пружинисто, разве что походка его обрела мягкость кошачьей поступи. И ещё он прикладывал немалые усилия к тому, чтобы не каменеть спиной. Трудновато жить, полагаясь на свои рефлексы, но ведь до сих пор он как-то опережал убийц…

Неожиданно развесёлая компания чёрной молодежи повалила на аллею с гоготом и выкриками, вознамерившись на людей посмотреть и себя показать. Тёмнокожие, молодые, здоровые, не отягощенные знаниями и печалями, они топали в такт и ревели старинную боевую песню зулусов:

Эйая! Йа! Яайи, яайи, яайи, яайи, яайи, яайи, яайи, уа!

Бабете баявку зитела обисини…

Молодёжь отрезала океанцев с антарктами от их преследователей – те остановились покурить.

– Вызываем полицию? – нервно спросил Купри.

– Щас! – буркнул Харин.

– Подождём, – сказал Сихали, непринуждённо разваливаясь на скамье.

– Чего? – нахмурился комиссар.

– Чтобы можно было побеседовать без свидетелей.

– И без жертв среди мирного населения, – добавил Шурик Рыжий, приседая рядом с генруком.

– Золотые слова, – лениво сказал Сихали, поглядывая на скамью, облюбованную парочкой – смуглой мулаточкой с пышной гривой волос и белым худым парнем в очках – не в тех, что защищают от солнца, а в оптических, для коррекции близорукости.

Африканская гопа, завидев этих двоих и осудив подобный вид межрасовых отношений, окружила скамью и расселась на спинке, поставив ноги на сиденье.

– Мангати! – торжественно произнёс жилистый курчавый парень с кожей странного серого оттенка. – Что ты видишь, Мангати?

– О, Макала! – напыщенно ответил с другой стороны лавки чёрный лоснящийся толстяк. – Не что я вижу, а кого!

– И кого же, инкоси?[32]

– Я вижу белого бааса,[33] Мангати, охмуряющего нашу Коко!

– Верно, Макала! А ты что скажешь, Мгану?

– Непорядок, Мангати, – понурился Мгану.

– Надо бы нашим чёрным кулачкам, – задумчиво проговорил самый крупный из африканцев, – начистить это белое очкастое рыло.

– Вер-рна, Мбазо! – воодушевился Мангати.

Трое зулусов лениво встали, окружая белого. Тот загнанно озирался, блестя стёклами очков.

– Поможем? – спросил у Брауна Илья.

– Посиди, – успокоил его генрук. – Мужчина должен сам справляться со своими проблемами.

– Да их много…

– Но он ещё даже попытки не сделал, чтобы осадить кафров.

– Точно, что кафры… – пробурчал Белый. – Вон, Цондзома – нормальный пацан. А эти…

– Эти везде одинаковы, – криво усмехнулся Браун. – Что чёрные, что белые… Ага, вот это уже наглёж.

Мангати, сопя и облизывая вывернутые губы, полез к девушке.

– Змей, приглядывай за нашими «друзьями», – бросил Тимофей, вставая.

– Я бдю.

Сихали неторопливо подошёл к разбитной гоп-компании. Не то чтобы он так уж стремился к справедливости…

Ну кто ему эта девушка? Однако существовали ещё и такие понятия, как долг и честь. Если уж тебя считают сильным и смелым человеком, если ты сам мнишь себя таковым, то за тобой должок – оказывать противодействие злому. Не исполнишь сей долг – замараешь честь, испортишь репутацию, а репутация – это такая тонкая материя, которую очень легко подмочить, вот только, чтобы высушить её, порой не хватает целой жизни. Тимофей просто вовремя понял, что для настоящего мужчины ничего дороже чести и великолепного чувства достоинства не существует, вот и берёг их, как мог, доказывая всему миру: я достоин! И честь имею. Только это вовсе не значит, что ему хотелось вступаться за Коко, ввязываться в драку.

Ужас, как не хотелось! Однако положение обязывало…

– По-русски разумеешь, кафр? – лениво спросил он толстяка.

– Разумею! – угрожающе ответил Мангати. – За «кафра» ответишь!

– Лапы от девушки убери, а то обломаю.

Африканцы притихли, щеря белые зубы. Наконец-то набрели на развлечение!

Мангати неожиданно легко поднялся, повёл налитыми плечами, хотел и бицепсы напружить, да времени не хватило – Браун не стал выпендриваться, а сразу, без долгих разговоров, всадил зулусу в солнечное сплетение палец, твёрдый как отвертка, и тут же пяткой ладони саданул в чёрный вялый подбородок. «Кафра» отбросило на спинку скамьи. Улыбки на лицах африканцев притухли. Защёлкали вынутые ножи, чёрные пальцы продевались в кастеты.

Сихали спокойно, словно не замечая зловещих приготовлений, взял перепуганную девушку под локоток и сказал:

– Беги домой, малышка.