Лея Вестова: Развод. Ты поставил не на ту женщину

Аннотация

– Марина, я все объясню…это ошибка

– Мама, я хотел рассказать…я не знал, как

Но я их не слышала. Внутри меня что-то оборвалось. Та тонкая струна, что двадцать пять лет играла мелодию любви и доверия, лопнула с оглушительным звоном, который слышала только я. Боль была физической, она скрутила мои внутренности в тугой, раскаленный узел. Мне хотелось закричать, бить посуду, вцепиться в лицо мужу…

Вместо этого я сделала шаг к плачущей девочке. Присела на корточки, заглянула в ее заплаканные, испуганные серые глаза.

– Как тебя зовут?

– Аня…

Я через силу заставила свои губы растянуться в подобие улыбки.

– Не бойся, Аня. Тебя никто здесь не обидит. Лида, отведите Аню в гостевую спальню на втором этаже. Покорми и включите мультики.

Потом я обернулась к мужу и сыну. На моем лице не дрогнул ни один мускул. Мой взгляд был пуст, как выжженная земля.

– Праздник продолжается.

И, расправив плечи, с идеальной осанкой и вежливой улыбкой на лице, вернулась в гостиную, где все еще играла музыка и смеялись люди, не подозревающие, что мой мир только что сгорел дотла.

Глава 1

Сентябрьский вечер укутывал наш новый дом мягким бархатом, пахнущим влажной землей и последними астрами. Я стояла у панорамного окна с бокалом безалкогольного шампанского, и крошечные пузырьки, колючими искорками взбегавшие вверх по тонкому стеклу, казались точным отражением моего состояния – такого же игристого, пьянящего, переполнявшего меня до краев счастья.

Двадцать пять лет. Серебро.

Слово было красивым, весомым, как старинная монета. Оно оседало в душе приятной тяжестью, отзываясь теплом в кончиках пальцев. Четверть века. В голове не укладывалось. Целая жизнь, прожитая с одним человеком. И какая это была жизнь!

Я обвела взглядом гостиную. Гостей было немного, только самые близкие – те, кто прошел с нами огонь и воду. Друзья, ставшие почти семьей, пара моих университетских подруг, с которыми мы до сих пор могли смеяться до слез, и, конечно, наша с Виктором гордость – двадцатитрехлетний сын Алексей. Все было именно так, как я хотела: не пафосное торжество, а уютный вечер в доме, который стал символом нашего общего успеха. Нашей победы.

Мой взгляд остановился на муже. Виктор, высокий, подтянутый в свои сорок девять, с благородной сединой на висках, которую он так элегантно научился носить, стоял в центре небольшой группы и что-то с жаром рассказывал. Он всегда был душой компании – обаятельный, уверенный, с той самой легкой усмешкой в уголках глаз, которая когда-то обезоружила меня, двадцатиоднолетнюю «отличницу», и продолжает обезоруживать всех вокруг до сих пор. Я поймала себя на мысли, что любуюсь им, как в те далекие студенческие годы, когда он, лохматый и дерзкий, в потертой джинсовке, пахнущей ветром и свободой, ворвался в мою распланированную на годы вперед жизнь и перевернул все с ног на голову.

Он был моим главным приключением. Моей самой рискованной и самой выигрышной ставкой.

– Мам, ты чего? – рядом возник Алексей, такой же высокий, как отец, но с моими, как говорили все, вдумчивыми глазами. Он заботливо поправил на моих плечах кашемировую шаль. – Замерзла?

– Замечталась, – я коснулась щеки сына. Совсем взрослый. Уже несколько лет он работал с нами в компании, и я видела, как Виктор гордился, говоря, что из Лешки выйдет отличная замена. – Смотрю на вас и думаю, какая же я счастливая.

Алексей на мгновение отвел взгляд, и его улыбка стала чуть напряженной.

– Мы тоже счастливые, что ты у нас есть.

Он быстро поцеловал меня в щеку и отошел к друзьям, а меня укололо едва заметное, похожее на укус комара, чувство тревоги. Какая-то тень промелькнула в его глазах. Или мне показалось? Наверное, просто устала. Последние недели перед новосельем и юбилеем были похожи на марафонский забег.

Я сделала еще один глоток. Шампанское приятно холодное, пахло персиками и успехом. Этот дом… мы мечтали о нем лет десять. Я рисовала его в воображении, вырезала картинки из журналов, продумывала каждую деталь, от оттенка паркета до ручек на дверях. Просторный, современный, с вековыми соснами за окном. Место, где можно было, наконец, выдохнуть после многолетней гонки. Гонки, которую мы начали вдвоем, с одного подержанного компьютера в съемной однушке на окраине Питера, где пахло сыростью и нашими сумасшедшими надеждами. А теперь… теперь у нас была одна из ведущих логистических компаний в регионе, стабильность, уважение и этот дом, как венец всего, чего мы добились.

Виктор поймал мой взгляд через всю комнату, улыбнулся и поднял свой бокал, словно говоря: «Это все для тебя». И я улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри разливается нежность. За эти двадцать пять лет бывало всякое: и безденежье, когда мы делили один пакет пельменей на три дня и ссоры до хрипоты из-за провального контракта, и бессонные ночи над проектами. Но мы всегда были вместе. Он был моей каменной стеной, я его тихой гаванью и верным штурманом.

– А теперь, друзья, минуточку внимания! – голос Виктора наполнил гостиную. Разговоры стихли. Он встал у камина, в руках у него подрагивал бокал. – Вы знаете, я не большой любитель громких слов, но сегодня особенный день. Двадцать шесть лет назад я встретил девушку. Умную, красивую, немного строгую… И я понял, что пропал.

Гости одобрительно засмеялись. Я почувствовала, как к щекам приливает румянец, совсем как в юности.

– Говорят, семья – это тяжелый труд. Ерунда. С тобой, Марина, это не было трудом. Это было самым захватывающим путешествием в моей жизни. Ты была рядом, когда у нас не было ничего, кроме амбиций. Ты верила в меня, когда я сам в себе сомневался. Все, что у нас есть, – этот дом, наша компания, наш замечательный сын – все это благодаря тебе. Твоей мудрости, твоему терпению, твоей любви.

Он говорил, и его голос, чуть дрогнувший от волнения, проникал мне прямо в сердце. Каждое слово было правдой. Я помнила, как продала бабушкины серьги, чтобы заплатить за первую аренду нашего крошечного офиса. Помнила, как сидела ночами, сводя дебет с кредитом, пока он мотался по встречам. Помнила, как успокаивала его после провалов, говоря: «Ничего, прорвемся». Мы были командой. Монолитом.

Я смотрела на него, и мир сузился до его фигуры, до блеска в его глазах, направленного только на меня.

– Прошло двадцать пять лет, а я смотрю на тебя и люблю тебя так же сильно, как в тот день, когда впервые увидел. Может, даже сильнее. Я не знаю, что такое ставка в казино, но если бы мне пришлось ставить на что-то в этой жизни, я бы поставил на тебя. Снова, и снова, и снова. За тебя, моя любимая жена! За нас!

Комната взорвалась аплодисментами. Кто-то крикнул «Горько!». Я, смахивая непрошеную слезу, подошла к мужу, и он поцеловал меня – нежно, глубоко, как умел только он. В этот момент я была абсолютно, безоговорочно счастлива. Это был пик моей жизни, вершина, с которой открывался вид на бесконечное, безоблачное будущее.

Именно в этот момент ко мне подошла наша домработница Лида, полная, обычно невозмутимая женщина. Сейчас на ее лице была откровенная паника.

– Марина Витальевна, простите, пожалуйста, – прошептала она, стараясь, чтобы никто не услышал. – Там… там к Виктору Павловичу пришли. Я говорила, что он занят, но… она не уходит.

Легкое раздражение коснулось меня. Какой-то не вовремя приехавший курьер или настырный подрядчик?

– Кто она, Лида? – спросила я так же тихо.

– Я не знаю. Женщина… с ребенком.

Пузырьки шампанского в моей крови внезапно замерли, превратившись в ледяные иглы. Ребенок? Что за ерунда?

– Где они? – мой голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала. – В холле. Марина Витальевна, там девочка…

Но Лида недоговорила. Я уже шла к выходу из гостиной, на ходу бросив Виктору: «Я сейчас». Он непонимающе нахмурился, но последовал за мной. Алексей, увидев наши встревоженные лица, тоже поспешил за нами следом.

Холл показался мне другим – не таким теплым и гостеприимным, как полчаса назад. Огромное зеркало в тяжелой раме отражало растерянную троицу – меня, моего мужа и моего сына. А у самой входной двери стояли те, кто нарушил наш праздник.

Женщина была пожилой, за шестьдесят. Одета бедно, но чисто: простое драповое пальто не по сезону, стоптанные ботинки, платок на голове. Но ее лицо… опухшее от слез, с глубокими бороздами горя у рта, оно излучало такую вселенскую скорбь, что мне стало не по себе. Рядом с ней, вцепившись в подол ее пальто, стояла маленькая девочка лет пяти в розовой курточке. Она испуганно смотрела на нас огромными, серьезными глазами… серыми, как грозовое небо… глазами Виктора.

Люстра над головой внезапно поплыла, превращаясь в размытое, слепящее пятно. Голоса гостей за спиной стали далеким, нереальным гулом, словно доносились из-под воды. А чужой, дребезжащий от горя женский голос резал тишину холла, и каждое слово было осколком, впивающимся в меня.

«… Дочери моей больше нет… А это Анечка. Дочка ее. И твоя, Виктор, не отпирайся. Пять лет ей…»

Я отчаянно, как утопающий, цеплялась взглядом за мужа. Молила его без слов: рассмейся, скажи, что это ошибка, прогони этих людей! Но он не смотрел на меня. Его лицо стало пепельным, чужим. Он смотрел на девочку. На свою дочь.

Я перевела взгляд на сына, ища в нем поддержку. И мой мир не просто рухнул – он взорвался, обратившись в пепел.

Алексей не был удивлен. Он стоял, бледный как полотно, и смотрел в пол. Он знал.

Это было страшнее измены. Предательство мужа ранит. Но молчание сына… это яд, который отравляет каждую прожитую секунду, каждое воспоминание, каждое «люблю, мам». Он смотрел мне в глаза и лгал. Он был соучастником в уничтожении моей жизни.

Боль скрутила внутренности в раскаленный узел. Мир не просто качнулся – он раскололся надвое, на ослепительное «до» и непроглядное, выжженное «после». И я стояла ровно посередине этого разлома, не в силах ни закричать, ни упасть. Я просто перестала существовать.

– Что вам нужно? – голос Виктора прозвучал резко, в нем слышались стальные нотки, которые появлялись, когда он был зол или напуган.

– Не подниму я внучку. Здоровья совсем нет, да и на что ее кормить, если родной отец забыл? Вот, привезла. Забирай. Твоя кровь. – Пожилая женщина, казалось, выполнив свою миссию, подтолкнула девочку вперед. – Иди, Анечка, это твой папа.

Девочка заплакала, тихо, беззвучно, цепляясь за бабушку.

– Я не хочу… Бабушка, поехали домой…

Но женщина с каким-то странным, почти сочувственным выражением посмотрела на меня, стоявшую прямой и недвижной, как статуя.

– Жаль тебя, баба ты, видать, хорошая, – сказала она неожиданно тихо, почти по-свойски. – Только не одна моя Аленка у него была. Сосед мой за ним проследил, пока адрес ваш искали. У него пассия новая, дочка какого-то шишки. Вся из себя. Поди, и ребеночка еще одного заделал. С них станется.

Сказав это, она мягко отцепила от себя руки внучки, повернулась и, не оглядываясь, открыла тяжелую входную дверь и шагнула в темноту. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезавшим путь назад.

В холле воцарилась тишина. Мертвая, вязкая. Ее нарушал только тихий плач маленькой, никому не нужной девочки в розовой курточке.

Виктор, наконец, нашел голос.

– Марина, я… я все объясню… Это ошибка…

Алексей поднял на меня глаза, полные мольбы и отчаяния.

– Мама, я хотел рассказать… Я не знал, как…

Но я их не слышала. Внутри меня что-то оборвалось. Та тонкая струна, что двадцать пять лет играла мелодию любви и доверия, лопнула с оглушительным звоном, который слышала только я. Боль была физической, она скрутила мои внутренности в тугой, раскаленный узел. Мне хотелось закричать, бить посуду, вцепиться в лицо мужу, сыну…

Вместо этого я сделала шаг к плачущей девочке. Присела на корточки, заглянула в ее заплаканные, испуганные серые глаза.