– Как тебя зовут? – мой собственный голос прозвучал чужим, на удивление спокойным.

– Аня… – прошептала девочка.

Я через силу заставила свои губы растянуться в подобие улыбки.

– Не бойся, Аня. Тебя никто здесь не обидит.

Я встала и повернулась к застывшей в дверях Лиде.

– Лида, пожалуйста, отведите Аню в гостевую спальню на втором этаже. Покорми, согрейте ей молока с медом и включите мультики.

Потом я обернулась к мужу и сыну. На моем лице не дрогнул ни один мускул. Мой взгляд был пуст, как выжженная земля.

– Праздник продолжается, – сказала я тихо, но так, что каждое слово резануло по нервам.

И я, расправив плечи, с идеальной осанкой и вежливой улыбкой на лице, вернулась в гостиную, где все еще играла музыка и смеялись люди, не подозревающие, что мой мир только что сгорел дотла. Я взяла с подноса свежий бокал шампанского, подняла его, встречаясь взглядом с мужем, застывшим в дверях холла, и сделала большой глоток.

Пузырьки больше не казались искорками счастья. Теперь они были осколками разбитого вдребезги серебра.

Глава 2

Возвращение в гостиную было похоже на погружение под воду. Звуки – смех, звон бокалов, обрывки фраз – доносились до меня глухо, искаженно, словно сквозь плотную толщу воды. Я двигалась сквозь толпу гостей, как автомат, моя рука уверенно держала бокал, губы растягивались в улыбке, когда кто-то обращался ко мне, я даже отвечала что-то невпопад, и, кажется, никто ничего не замечал. Я была идеальной хозяйкой идеального вечера в идеальном доме. Идеальной лгуньей.

Внутри меня все было выжжено дотла. Там, где еще десять минут назад цвело пьянящее счастье, теперь был только пепел и едкий дым предательства. Каждое движение давалось с нечеловеческим усилием. Мне казалось, что если я остановлюсь, то просто рассыплюсь на миллионы осколков, прямо здесь, на этом безупречном паркете, среди счастливых, ничего не подозревающих людей.

Я чувствовала на себе их взгляды. Два взгляда, которые сверлили мне спину. Один – испуганный, умоляющий, принадлежал моему мужу. Другой – полный отчаяния и вины, принадлежал моему сыну. Они стояли у входа в гостиную, бледные, растерянные, два соучастника, чей заговор только что был вскрыт. И сейчас я ненавидела их обоих с одинаковой ледяной силой.

Виктор попытался подойти ко мне, но я метнула в него такой взгляд, что он замер на полпути. Не здесь. Не сейчас. Это представление я доиграю до конца. Это был мой дом, мой праздник, мой юбилей. И я не позволю им отобрать у меня еще и это – мое достоинство.

Оставшийся час превратился в пытку. Я подливала гостям вино, смеялась их шуткам, расспрашивала про детей и отпуск. Мой мозг работал с лихорадочной четкостью, фиксируя каждую деталь. Вот университетская подруга Лена рассказывает про нового ухажера, а я думаю: «Она хоть знает, что спит с предателем?». Вот старый друг семьи, наш крестный отец в бизнесе, поднимает тост за нашу «нерушимую семью», а я мысленно смеюсь ему в лицо. Нерушимую? Он даже не представляет, что от нашей семьи остались одни руины.

А в голове безостановочно крутились слова той женщины. «Пневмония… сгорела за неделю». «Деньги слал поначалу, а полгода назад перестал». «У него пассия новая, дочка какого-то шишки». Фразы складывались в узор, отвратительный и ясный. Значит, он знал. Знал о дочери. Посылал деньги, играя в благородство на расстоянии. А потом перестал. Почему? Потому что «новая пассия» не одобрила бы такой статьи расходов?

И Лешка… мой мальчик. Он тоже знал. Как давно? Год? Два? Все это время он жил с этой тайной. Он завтракал со мной, обсуждал свои планы, просил совета, зная, что его отец – лжец, а его мать – обманутая дура. Каждое наше воспоминание за последние годы теперь было отравлено. Каждый его теплый взгляд, каждое «люблю, мам», казалось, теперь частью чудовищного спектакля.

Наконец, гости начали прощаться. Каждое рукопожатие, каждое объятие было для меня испытанием.

– Мариночка, вы с Виктором – пример для всех! – щебетала жена партнера, целуя меня в щеку. Я улыбалась.

– Спасибо, дорогая. Стараемся.

Последним уходил крестный. Он задержался в дверях.

– Что-то случилось, Марина? Ты сама не своя.

– Просто устала, Валерий Игнатьевич. Хлопоты, знаете ли.

Он посмотрел на меня внимательно, потом на Виктора, стоявшего поодаль.

– Если что, ты знаешь мой номер. Звони в любое время.

Это было сказано не просто так. Он что-то почувствовал. Я лишь кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова благодарности.

И вот, наконец, дверь закрылась за последним гостем. Щелчок замка прозвучал в оглушительной тишине, как выстрел. Представление окончено.

Я стояла спиной к ним, к мужу и сыну, и смотрела на отражение в темном стекле панорамного окна. Там, в глубине, стояла чужая женщина. Уставшая, с жесткой складкой у губ и пустыми, ледяными глазами. Я не узнавала ее.

– Марина… – голос Виктора прозвучал в тишине неуверенно, жалко.

Я медленно обернулась. Моя улыбка исчезла, словно ее стерли ластиком. На ее месте осталась лишь маска холодной ярости.

– Не смей произносить мое имя.

Он сделал шаг ко мне.

– Послушай, я все могу объяснить. Это не то, что ты думаешь…

– А что я думаю, Виктор? – мой голос был тихим, но в нем звенел металл. – Что ты пять лет мне врал? Что у тебя была другая женщина? Что у тебя от нее ребенок, о котором ты знал? Что ты полгода назад бросил этого ребенка на произвол судьбы, перестав слать деньги? Или, может, я думаю о том, что у тебя уже новая пассия, дочка «какого-то шишки»? Что из этого «не то»?

Он отшатнулся, как от удара. Его лицо вытянулось.

– Эта ненормальная… Она наговорила глупостей!

– Глупостей? – я позволила себе усмехнуться. Усмешка получилась уродливой. – Девочка в гостевой спальне – это тоже глупость? Ее глаза – тоже глупость?

– Это было давно! Ошибка! Я сам не знал, что делать, я боялся тебя потерять! – он перешел на заученные фразы любого провинившегося мужа. Банальные, лживые, пустые.

– Потерять? – я медленно пошла на него. – Ты не боялся меня потерять, когда спал с другой женщиной. Ты не боялся меня потерять, когда отправлял ей деньги из нашего семейного бюджета. Ты боялся потерять свой комфорт. Свой уютный, идеально устроенный мир, где есть верная жена-партнер, дом – полная чаша, и маленькие грязные секреты на стороне.

Я остановилась в шаге от него.

– Вон, – сказала я тихо.

– Что?

– Я сказала: вон. Вон из моего дома.

– Ты не можешь меня выгнать! Это и мой дом тоже!

– Этот дом, как и все, что у нас есть, построен на моем доверии. Ты его разрушил. А значит, у тебя здесь больше ничего нет. Собирай вещи и убирайся.

Он задохнулся от возмущения.

– Я никуда не пойду! Ты истеричка! Ты все рушишь!

– Я? – мой голос сорвался на ледяной шепот. – Это ты все разрушил, Виктор. В тот момент, когда решил, что имеешь право на ложь. А теперь убирайся, пока я не вызвала охрану.

Он посмотрел на меня с ненавистью. В его взгляде больше не было ни любви, ни раскаяния, только злость проигравшего игрока. Он развернулся и пошел к лестнице.

И тут заговорил Алексей. Он стоял все это время, не в силах пошевелиться, белый, как стена.

– Мама, пожалуйста… не надо…

Я повернулась к нему. И вся та боль, которую я сдерживала, весь тот ужас, что я пережила за последний час, сконцентрировались в моем взгляде.

– Ты… – прошептала я. – Как ты мог?

– Мам, я не знал, что делать! – в его глазах блеснули слезы. – Я узнал случайно, год назад. Увидел перевод в его телефоне, спросил… Он все рассказал. Он умолял молчать. Говорил, что правда тебя убьет… Что он сам все решит… Я боялся…

– Боялся, – повторила я за ним, и в моем голосе не было ни капли сочувствия. – Ты боялся. А мне смотреть в глаза не боялся? Обнимать меня, зная, что я живу во лжи, не боялся? Твой отец предал наш брак. А ты, Леша… ты предал меня.

– Мама, это не так! Я люблю тебя!

– Любишь? – я горько рассмеялась. – Разве так поступают, когда любят? Любовь – это правда, Алексей. Это доверие. А ты выбрал ложь. Ты стал его соучастником. Ты смотрел, как он произносил сегодня этот тост, и молчал. Ты слушал, как он говорил о моей мудрости и терпении, зная, что он превратил меня в посмешище. В слепую идиотку!

Я больше не могла сдерживаться. Слезы хлынули из моих глаз – горячие, злые слезы бессилия и унижения.

– Уйди, – прошептала я, отворачиваясь. – Я не хочу тебя видеть.

Виктор уже спускался по лестнице с небольшой спортивной сумкой. Он бросил на меня и сына презрительный взгляд.

– Ну что, довольна? Разрушила семью за один вечер. Поздравляю, Марина. Можешь гордиться собой.

Он прошел мимо меня, от него пахло дорогим парфюмом и ложью. У самой двери он остановился.

– А с девчонкой сама разбирайся, нечего было ее здесь оставлять.

Дверь за ним захлопнулась. Алексей стоял, опустив голову.

– И ты уходи, – сказала я в пустоту. – Езжай в свою квартиру. Мне нужно побыть одной.

Он поднял на меня взгляд, полный боли.

– Мама…

– Уходи. Пожалуйста.

Он медленно, как старик, побрел к выходу. Дверь снова открылась и закрылась, на этот раз тихо, виновато.

И я осталась одна.

В огромном, гулком, пахнущем чужими духами и увядающими цветами доме. В центре руин моей идеальной жизни. Я медленно опустилась на диван. Сил не было даже плакать. Внутри была пустота. Холодная, звенящая пустота.

Где-то наверху, в гостевой спальне, спала девочка с глазами моего мужа. Моего бывшего мужа. Живое напоминание о том, что вся моя жизнь, все мои двадцать пять лет были построены на лжи.

Я сидела в темноте, не зажигая света. Праздник кончился…

Глава 3

Время остановилось. Или, может быть, оно просто утекло из дома вместе с последним гостем, оставив после себя вакуум. Я сидела на диване в гостиной, погруженной во мрак, и не двигалась. Я боялась пошевелиться, боясь, что хрупкая оболочка, которая все еще удерживала меня в рамках моего собственного тела, треснет, и я рассыплюсь на части, которые уже никто и никогда не сможет собрать.

Тишина. Она была не просто отсутствием звука. Она была густой, осязаемой, как пыль в заброшенном доме. Она давила на барабанные перепонки, заползала в легкие, пахла увядшими цветами в вазах, недопитым шампанским и чужими духами – призраками праздника, который превратился в поминки по моей жизни.

Я не плакала. Слезы, кажется, выжгли что-то внутри меня, оставив после себя лишь сухую, саднящую пустоту. Я просто смотрела в темноту, а перед глазами, как навязчивые кадры из плохого кино, снова и снова прокручивались сцены последних часов: лицо Виктора во время тоста; испуганные серые глаза маленькой девочки; и самое страшное – отведенный в сторону, виноватый взгляд моего сына.

Предательство мужа было ножом в спину. Глубоким, смертельным ударом. Но предательство сына… это было нечто иное. Он не просто вонзил нож, он провернул его в ране. Он был частью меня, моей плотью и кровью. Все эти годы я думала, что между нами нет секретов, что наша связь – это та единственная константа, которая не изменится никогда. Оказалось, это была еще одна иллюзия. Он выбрал отца. Выбрал ложь. А значит, он вычеркнул меня из своего мира задолго до того, как я узнала правду. Эта мысль причиняла боль, несравнимую ни с чем. Физическую, почти невыносимую.

Не знаю, сколько я так просидела. Час. Два. Ноги затекли, холод пробрался под тонкую ткань платья. Надо было что-то делать. Встать. Включить свет. Жить дальше. Но как?