Я заставила себя подняться. Ноги не слушались, были ватными, чужими. Я пошла по дому, как призрак, натыкаясь на мебель, оставленную в беспорядке после вечеринки. Каждый предмет кричал о той жизни, которой больше не было. Вот кресло, в котором любил сидеть Виктор, просматривая вечерние новости. Я обошла его, как чумное. Вот на журнальном столике лежит книга, которую читал Алексей, – какой-то модный бизнес-роман. Я смахнула ее на пол. Книга упала с глухим стуком, и этот звук показался мне единственным реальным событием за последние часы.

Я поднялась на второй этаж. Наша спальня. Я толкнула дверь и замерла на пороге. Воздух был пропитан его запахом – терпкий, дорогой парфюм, который я сама подарила ему на прошлый день рождения. На кровати, с моей стороны, лежал его свитер, небрежно брошенный. Я подошла и взяла его в руки. Мягкий кашемир, все еще хранивший тепло его тела. Я поднесла его к лицу и вдохнула. А потом меня накрыло.

Ярость. Черная, слепая, всепоглощающая. Я швырнула этот свитер на пол. Сгребла с его прикроватной тумбочки все, что там стояло, – часы, запонки, фотографию в серебряной рамке. Нашу свадебную фотографию. Мы, двадцатилетние, смеющиеся, ослепленные любовью и солнцем. Я смотрела на свое счастливое, наивное лицо, и мне хотелось кричать той девчонке: «Беги! Беги от него, дура! Он сломает тебе жизнь!».

Стекло рамки треснуло, когда я с силой ударила ее о край тумбочки. Осколки посыпались на ковер. Я смотрела на них, тяжело дыша. А затем вышла из спальни и плотно закрыла за собой дверь, словно запечатывая прошлое. Проходя по коридору, я остановилась у двери в гостевую комнату. Там, за этой дверью, спал корень всего этого кошмара. Живое доказательство лжи.

Часть меня хотела развернуться и уйти. Сделать вид, что этой комнаты, этой девочки не существует. Но другая часть, та, что всегда брала на себя ответственность, заставила меня повернуть ручку.

Я вошла тихо, на цыпочках. В комнате горел ночник, отбрасывая на стены причудливые тени. Девочка спала, свернувшись калачиком на огромной кровати. Лида, добрая душа, нашла для нее одну из старых пижам Алексея, и в ней Аня казалась совсем крошечной, потерянной. Рядом с ней лежал плюшевый мишка, которого я не видела много лет. Наверное, тоже из запасов моего сына.

Я подошла ближе. В неверном свете ночника я могла рассмотреть ее лицо. Она больше не плакала. Длинные ресницы чуть подрагивали во сне. Пухлые губы были полуоткрыты. И в этих чертах, в изгибе бровей, в линии подбородка так отчетливо, так безжалостно проступал Виктор. Мой муж. Ее отец.

Я смотрела на нее, и во мне боролись два чувства. Первое – глухая, иррациональная ненависть. Это она, ее существование, разрушило мой мир. Она была символом предательства, живым укором моей глупости. Но потом я увидела на ее щеке влажную дорожку от слезы, высохшей, но все еще заметной. И второе чувство, непрошеное, слабое, похожее на жалость, шевельнулось во мне. Она ведь тоже была жертвой. Брошенная матерью, которую она потеряла. Брошенная отцом, который испугался ответственности. Привезенная в чужой дом к чужой, страшной тетке.

Я протянула руку и поправила одеяло, которое сползло с ее плеча. Мои пальцы случайно коснулись ее щеки. Кожа была теплой, бархатистой. Девочка что-то пробормотала во сне и отвернулась.

Я вышла из комнаты и тихо прикрыла дверь.

Спать я не ложилась. Переодевшись в старый спортивный костюм, я спустилась вниз, я отослала Лиду и двух вызванных на праздник помощниц и принялась за работу. Я начала убирать. Методично, яростно, я собирала грязные бокалы, тарелки, салфетки. Я терла пятна от вина на столешнице, отмывала пол на кухне. Физический труд помогал приглушить боль, давал выход той разрушительной энергии, что кипела во мне. Я отмывала свой дом от следов чужого веселья, от следов моей прошлой, лживой жизни. К утру гостиная сияла чистотой, но от этого казалась еще более пустой и безжизненной.

Когда первые лучи осеннего солнца пробились сквозь жалюзи, я сидела за кухонным столом с чашкой черного кофе. Я не спала ни минуты. Усталости не было. Была только холодная, звенящая ясность в голове.

В семь утра пришла Лида. Она вошла тихо, виновато, и замерла на пороге кухни, увидев идеальный порядок и меня, сидящую за столом.

– Марина Витальевна… – начала она. – Я…

– Все в порядке, Лида, – перебила я ее. Мой голос звучал ровно, без эмоций. – Спасибо, что позаботились вчера о девочке.

– Да что вы… Она поела немного и сразу уснула. Испуганная такая…

Лида замолчала, не зная, что еще сказать.

– Приготовьте, пожалуйста, завтрак. На троих. Омлет и кашу. Девочка, наверное, скоро проснется.

– На троих? – удивленно переспросила она. – Да. Я, она и Алексей. Он скоро приедет.

Я солгала. Я не знала, приедет ли Алексей, и не хотела его видеть. Но я должна была поддерживать видимость нормальной жизни. Хотя бы перед Лидой.

Она кивнула и принялась греметь посудой. А я поднялась в свой кабинет. Это было мое святилище. Единственное место в доме, где я всегда чувствовала себя хозяйкой положения. Книжные стеллажи до потолка, массивный дубовый стол, современный компьютер. Здесь я работала наравне с Виктором первые десять лет, пока не решила отойти от дел и посвятить себя сыну и дому. Виктор тогда говорил, что я мозг компании, а он ее мускулы. Кажется, со временем он забыл, кто был мозгом.

Я села в свое кресло. Оно привычно скрипнуло. Я посмотрела на себя в темный экран монитора. Чужая женщина с усталыми глазами и жестко сжатыми губами смотрела на меня в ответ.

«Ну, здравствуй, – мысленно сказала я ей. – Похоже, теперь нам придется познакомиться поближе».

Я включила компьютер. И сделала первый звонок. Моему адвокату. Не тому, что занимался нашими мелкими семейными делами, а лучшему специалисту по корпоративному праву в городе, с которым мы работали на заре нашего бизнеса.

– Игорь Борисович, здравствуйте. Это Марина Орлова.

– Марина? Рад слышать. Сто лет… Что-то случилось? – его бодрый голос резанул по ушам.

– Случилось, – отрезала я. – Я подаю на развод.

На том конце провода повисла пауза.

– Я… сочувствую, Марина.

– Сочувствие потом. Сейчас мне нужно действие. Мне нужно немедленно инициировать арест всех наших совместных счетов и активов. Всех. Включая зарубежные.

– Марина, ты понимаешь, что это парализует работу компании?

– Я понимаю, что это единственный способ помешать моему мужу вывести из компании деньги. Интуиция подсказывает мне, что ситуация более чем серьезная, Игорь. Я приеду к вам сегодня в обед со всеми документами, которые смогу найти.

– Хорошо, – его голос стал серьезным, деловым. – Жду тебя в два.

Я положила трубку. Первый шаг сделан. Руки слегка дрожали. Я сделала второй звонок. В Москву.

– Алло, – ответил сонный мужской голос.

– Андрей, привет. Это Марина. Орлова. Я тебя разбудила?

– Марина? – на том конце провода мгновенно проснулись. – Боже, какой сюрприз. Нет, конечно, не разбудила. Что стряслось? У тебя такой голос…

Мы нечасто общались, раз в год на праздники, но он всегда умел слышать то, что было между строк.

– У меня беда, Андрей. Большая.

– Рассказывай.

И я рассказала. Кратко, сухо, без эмоций. Только факты: измена, внебрачный ребенок, новая любовница – дочь какого-то влиятельного человека и наверняка проблемы с деньгами в компании.

– Мне кажется, в компании проблемы. Полгода назад он прекратил давать деньги для дочери. И эта новая любовница – «дочь какой-то шишки», он не стал бы связываться с такой, я знаю.

Андрей слушал молча. Когда я закончила, он тоже помолчал с минуту.

– Я всегда говорил, что Виктор без тебя – ноль, – наконец произнес он. В его голосе не было сочувствия, была злая, дружеская поддержка. – Но я не думал, что он такой идиот. Так, слушай меня внимательно. Ничего не подписывай. Вообще ничего. Я отправлю к тебе моих лучших аудиторов и двух человек из службы безопасности. Они перероют всю вашу контору до последнего винтика. Мы найдем все, что он спрятал, Марина. Я тебе обещаю.

– Андрей, я не знаю, как тебя благодарить…

– Перестать. Ты мне когда-то полкурса по высшей математике написала. Считай, возвращаю долг. Держись, Орлова. И помни, кто ты есть.

Я положила трубку, и впервые за эти бесконечные сутки почувствовала что-то, похожее на облегчение. Нет. Я не одна.

Я встала и подошла к окну. Утреннее солнце заливало сад. Мир продолжал жить своей жизнью. Он не заметил, как одна маленькая вселенная рухнула.

Где-то наверху послышался тонкий детский голосок. Аня проснулась.

Этот звук больше не причинял мне острой боли. Теперь это был просто факт. Первая из многих проблем, которую предстояло решить. Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и пошла вниз. Навстречу своей новой жизни.

Глава 4

Спустившись вниз, я как будто попала в другую реальность. Кухня была залита утренним солнцем, пахло свежесваренным кофе и овсяной кашей. Лида, наша экономка, суетилась у плиты, делая вид, что ничего не произошло. Она работала у нас почти десять лет и была мастером по созданию иллюзии нормальной жизни, даже когда мир рушился. Но сегодня ее движения были слишком резкими, спина слишком прямой. Она тоже чувствовала напряжение, витавшее в воздухе.

За столом, на барном стуле, который достали из кладовки, сидела Аня. Она была одета в какой-то старый Лешкин свитер, который был ей безнадежно велик. Рукава, закатанные в несколько раз, все равно закрывали ей ладошки. Перед ней стояла тарелка с кашей, к которой она не притронулась. Девочка смотрела в одну точку огромными серыми глазами, и в них стоял такой вселенский ужас и одиночество, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Она услышала мои шаги и вздрогнула, вжавшись в спинку стула. Я была для нее монстром. Чужой, страшной женщиной.

– Доброе утро, – мой голос прозвучал хрипло и чужеродно в этой солнечной кухне.

Аня не ответила. Только еще ниже опустила голову.

– Марина Витальевна, вам кофе? – торопливо спросила Лида, спасая неловкую паузу.

– Да, Лида. Черный. Без сахара.

Я села за стол напротив девочки. Между нами было метра полтора пространства, но ощущалось оно как пропасть. Я смотрела на нее, а видела его. Каждая черточка ее лица была как пощечина.

Что мне с ней делать? Самым логичным было бы найти эту женщину, всучить ей пачку денег и вернуть внучку. Забыть, как страшный сон. Но перед глазами тут же встала картина вчерашнего вечера: как она уходила по нашему холлу, сгорбленная, старая. Как неестественно висела ее правая рука, плетью, словно чужая. И как она заметно подволакивала правую ногу, с трудом переставляя ее по гладкому мрамору. Нет. Та женщина не лгала. Она действительно не сможет поднять этого ребенка. Она сама едва держится на ногах.

– Почему ты не ешь? – спросила я ровным тоном. – Не вкусно?

Она отрицательно помотала головой.

– А что?

Она молчала, ее нижняя губа дрожала. Потом прошептала так тихо, что я едва расслышала:

– К маме…

У меня что-то оборвалось внутри.

– Мамы больше нет, милая, – сказала я так мягко, как только смогла в своем состоянии.

Крупные слезы покатились по ее щекам, падая прямо в тарелку с кашей.

– К бабушке… хочу к бабушке, – пролепетала она сквозь плач.

Вот оно. Единственный якорь, оставшийся в ее разрушенном мире.

– Мы обязательно навестим твою бабушку, – сказала я, сама удивляясь своему тону. – Я тебе обещаю. А сейчас нужно поесть. Чтобы были силы. Хорошо?

Она подняла на меня заплаканные глаза. В них было недоверие, но и крошечная искорка надежды. Она медленно кивнула.

Слово сработало. Она взяла ложку и неуверенно зачерпнула кашу.

Я пила свой горький кофе и наблюдала за ней. Виктор бросил ее мне, как гранату с выдернутой чекой. «Разбирайся сама».

В этот момент зазвонил домофон. Я вздрогнула. Неужели Алексей? Так быстро?

– Я открою, – сказала я Лиде и пошла в холл.