Лея Вестова: Развод. Мой главный рецепт – месть

Глава 1

Я шла по гулкому коридору завода, направляясь в комнату отдыха для сотрудников. Когда услышала звонкий голос Ирины.

– Света, день просто кошмарный! – сетовала она. – Утром кофе опрокинула на блузку! Новую, дорогущую!

В ее досаде слышалась искренняя растерянность, и я едва сдержала улыбку. Вселенная порой обладает тонким чувством иронии. Особенно когда кто-то очень осторожно ослабляет крышку кофеварки в офисной кухне, ровно настолько, чтобы от малейшего неосторожного движения она открылась, выплеснув содержимое на безупречную блузку безупречной любовницы моего мужа.

– А потом мою машину эвакуатор увез! – продолжала Ирина, и в ее возмущении звучала неподдельная обида судьбы. – Пришлось такси вызывать. На встречу опоздала, Геннадий Юрьевич так сердился…

Ирина каждое утро парковалась на месте для инвалидов – привилегия особого статуса, знак того, что она считала себя избранной. Двадцать свободных мест на гостевой стоянке, но ей нужно было именно у входа. Один звонок в ГИБДД с точным описанием нарушения, и справедливость восторжествовала. Я даже представила ее лицо в момент, когда она увидела пустое место – те драгоценные секунды растерянности, когда реальность не соответствует ожиданиям.

– И вся неделя наперекосяк! – продолжала она свою литанию несчастий. – Вчера ручка в сумке потекла, документы испортила! А сегодня проснулась – лицо в прыщах, как у подростка!

Света обеспокоенно, как верная подружка, проговорила:

– Ирин, а ты не думаешь, что это… ну, Татьяна Александровна о вас с шефом узнала?

– Эта клуша? – фыркнула Ирина, и в ее голосе был такой концентрат презрения, что у меня перехватило дыхание. – Света, да что ты! Она только о своих колбасках думает. Вечно в цехе копается, в жиру и специях. Да она не заметит, если Гена домой в женском платье придет!

Обе расхохотались – звонко, беззаботно, как смеются над чем-то абсолютно ничтожным.

Клуша. Слово ударило меня, как физический удар. Эта тридцатилетняя девчонка, которая полгода назад не отличала сервелат от салями, называет меня клушей. Меня, которая двадцать восемь лет назад взяла пустой, заброшенный цех и превратила его в то, что стоит сегодня. Которая собственными руками устанавливала первые коптильни, когда у нас не было денег на рабочих. Которая сама разъезжала по поставщикам, сама находила покупателей, сама стояла у станков, когда кто-то болел.

Которая знает каждого работника не просто по имени, а по жизни – у кого дети учатся, кому помогала в трудные времена, кто как относится к работе. Я построила этот завод не просто мозолями на руках и бессонными ночами, а кровью и потом, вложив в него каждую частицу себя.

Я невольно посмотрела на свои руки – те самые, что сжимались сейчас в кулаки от бессильной ярости. Короткие ногти без намека на маникюр, кожа, в которую въелся запах чеснока и паприки – запах честной работы. Это были руки мастера, руки создателя. А у нее – нежные пальчики с идеальным французским маникюром, золотые колечки, аромат дорогих духов, перебивающий все живые запахи вокруг.

Я ждала, пока голоса стихнут, пока услышу удаляющиеся шаги по коридору. Только тогда позволила себе выдохнуть – долго, медленно, выпуская накопившееся напряжение.

Ручка. Самая дешевая шариковая ручка. У них стержни иногда текут, производственный брак, от которого не застрахован никто. Ее я незаметно бросила в Иринину сумочку, когда она, как всегда, небрежно оставила ее на столе в приемной. Среди россыпи косметичек, кредитных карт и прочей мелочи никто бы не заметил еще одну ручку.

И термальная вода в изящном флаконе, которым она опрыскивала лицо по пять раз в день, ритуал красоты и самолюбования. Флакон стоял на том же столе, где и сумочка, в полной уверенности хозяйки в собственной неприкосновенности. Всего несколько капель глицерина, введенных тончайшей иглой через клапан распылителя. Глицерин безвреден – его используют в косметике повсеместно. Но в концентрированном виде он забивает поры. Результат не заставил себя ждать.

Мелочно? Недостойно взрослой женщины? Возможно. Но было радостно представлять, как она каждое утро стоит перед зеркалом, старательно замазывая предательские прыщики тональным кремом, теряя ту безукоризненность, которой так гордилась…

О связи между моим мужем и Ириной я знала уже три, а может, четыре месяца. Сначала просто чувствовала – тем шестым чувством, которым природа наделила женщин. Геннадий начал задерживаться на работе без видимых причин. Появились загадочные «важные встречи» по выходным. Телефон он стал убирать подальше от моих глаз, а когда я заходила в его кабинет, торопливо закрывал документы на компьютере.

Окончательную точку в моих подозрениях поставил счет из спа-отеля, тот самый документ, который разрушил последние иллюзии. Я всегда проверяла финансовые отчеты – это входило в мои священные обязанности как совладельца предприятия. Геннадий терпеть не мог эти проверки, раздраженно говорил, что я копаюсь в мелочах, не понимаю «большой картины».

А я нашла счет на сорок тысяч рублей с формулировкой: «Проведение бизнес-семинара для повышения квалификации». Но детализация рассказывала другую историю: «Номер люкс на двоих, романтический уикенд, шампанское и фрукты в номер». Даты точно совпадали с теми выходными, когда Геннадий якобы ездил на переговоры в областной центр.

Я помню тот момент с пронзительной ясностью. Сидела в своем маленьком кабинете рядом с цехом, смотрела на эти строчки, а за окном гудели вентиляторы холодильных камер, и воздух был пропитан ароматом копченого мяса – запахом моего мира, моей жизни. И этот счет был как плевок в лицо всему, что я считала священным.

Но слез не было. Не было истерики или сцен. Только странная пустота в груди и необычайная, почти болезненная ясность в голове. Двадцать пять лет брака. Дочь, которой я гордилась. Общее дело, которое мы строили вместе. И вот так – шампанское и экзотические фрукты в номере люкс для другой женщины.

В тот день что-то во мне изменилось навсегда. Не резко, не в один момент – постепенно, как скисает молоко в жару. Сначала кажется, что все как прежде, а потом понимаешь: оно уже другое, и пути назад нет.

Я стала наблюдателем в собственной жизни. Замечать детали, которые раньше пропускала. Ирина появилась у нас полгода назад – «менеджер по развитию бизнеса» с дипломом экономиста и грандиозными планами по модернизации нашего «устаревшего» предприятия. Геннадий сразу выделил ей отдельный кабинет, поручил «стратегическое планирование». А через два месяца начал задерживаться на работе.

Она красивая – я не настолько слепа, чтобы этого не замечать. Тонкая талия, длинные ноги, кожа, которой могли бы позавидовать девочки вдвое младше. В свои тридцать она выглядела на двадцать пять, а то и меньше. Я же каждое утро видела в зеркале женщину сорока восьми лет – морщинки у глаз, руки в мелких шрамах от производственных ножей, седину, которую приходилось все чаще закрашивать.

Но дело было не в красоте и не в возрасте. Дело было в том, что Ирина претендовала на мое место. И не только в постели – в бизнесе.

Последние два месяца я замечала тревожные признаки. Она слишком настойчиво расспрашивала о поставщиках, с подозрительным интересом изучала договора с торговыми сетями, выведывала секреты рецептур под видом «оптимизации производства». А на прошлой неделе я своими глазами видела, как она фотографировала документы на моем столе, делая вид, что снимает селфи, но направляя камеру на бумаги.

«Менеджер по развитию», разумеется.

Я развернулась и направилась в цех – в свое королевство, где воздух был густ от аромата тимьяна и черного перца, где машины работали в том ритме, который я им задала годами кропотливого труда. Где каждый сотрудник знал непреложную истину: что бы ни происходило в директорском кабинете, настоящая хозяйка здесь – это я.

Петрович, мой главный технолог, поднял седую голову, когда я вошла:

– Татьяна Александровна, партия «Охотничьих» готова. Попробуете?

Я взяла кусочек колбасы, и привычный ритуал дегустации успокоил меня. Правильный цвет, нужная консистенция, тот неповторимый вкус, который я оттачивала двадцать лет. Это был мой почерк, моя подпись в мире вкусов и ароматов.

– Отлично. Отправляйте.

Петрович кивнул и отошел к следующей партии. Пятнадцать лет он работал рядом со мной, знал свое дело лучше любого молодого «специалиста» с модным дипломом и революционными идеями.

А Ирина уже планировала его увольнение. Она деликатно намекала Геннадию, что предприятию нужны «свежие кадры», что старые работники «тормозят инновационное развитие». И мой муж кивал, потому что теперь каждое ее слово было для него истиной в последней инстанции.

Я устроилась за рабочим столом и открыла ноутбук. В папке с невинным названием «Личное» хранилось мое досье на них: фотографии счетов, аудиозаписи разговоров – диктофон в смартфоне оказался удивительно полезной функцией, – копии документов. Пока я просто собирала информацию, составляя картину происходящего, готовясь к тому, что казалось неизбежным.

Готовилась к войне.

Потому что чувствовала: скоро они перейдут от тайных маневров к открытым действиям. Ирина не собиралась довольствоваться ролью любовницы директора – она хотела большего, гораздо большего. А Геннадий, ослепленный страстью и лестью, готов был дать ей все, что она пожелает.

Но была одна вещь, которую мой дорогой муж в пылу романтических приключений, похоже, забыл. Этот завод принадлежал не только ему. У Геннадия было всего тридцать пять процентов акций. У меня – шестьдесят пять.

И за свои шестьдесят пять процентов, за каждый процент, заработанный потом и кровью, я готова была драться любыми доступными средствами.

Даже такими на первый взгляд детскими, как протекшая ручка и вызов эвакуатора. Это была лишь разминка, проверка их реакций. Пусть пока думают, что имеют дело с наивной «клушей», которая ничего не замечает, ничего не понимает, живет только своими колбасками и специями.

Очень скоро они узнают, на что способна эта клуша, когда ее загоняют в угол.

Глава 2

Прежде чем объявить эту войну, я прошла через три месяца ада. Три месяца пепла. Три месяца стерильной белизны, которая выжигала из памяти все другие цвета. Три месяца тишины, нарушаемой лишь писком медицинских приборов и шелестом крахмальных халатов. Три месяца, за которые мой мир, такой прочный, пахнущий дымом и специями, рассыпался в прах, а я этого даже не знала.

Все началось три месяца назад. Вторник. Я помню этот день до мельчайших деталей. Я была в своей стихии, в коптильном цеху, проверяя новую партию «Краковской». Воздух был густым и ароматным, пахло свежей ольховой щепой и тмином. Я помню, как провела пальцем по упругому, еще теплому батону колбасы, вдохнула знакомый с детства аромат. Этот запах был запахом дома, запахом успеха, запахом моей жизни. А потом мир качнулся.

Сначала легкое головокружение. Я списала это на усталость – последние недели были напряженными, мы готовили крупную поставку для федеральной сети. Я оперлась рукой о коптильный шкаф, стараясь унять тошноту. Густой, пряный воздух вдруг стал удушливым, тяжелым. Ноги стали ватными. Я еще успела подумать: «Надо выйти, подышать», – но тело уже не слушалось. Последнее, что я увидела – растерянное лицо Петровича, моего главного технолога. А потом – темнота.

Очнулась я уже в больнице. Первая мысль – абсурдная, деловая – «Кто проконтролирует посол? Сегодня должны были закладывать новую партию сервелата». А потом я увидела белый потолок с трещиной, похожей на карту неизвестной реки, почувствовала острый, бьющий в нос запах хлорки и услышала ровное, бездушное пиканье аппарата у кровати.