Двусторонняя пневмония с осложнениями. Сепсис. Слова врача звучали как приговор из чужого фильма. Я, которая за двадцать восемь лет на производстве не была на больничном дольше трех дней, которая считала себя сделанной из того же прочного материала, что и наши коптильные шкафы, оказалась прикованной к кровати, о Gпутанная проводами и капельницами. Мое тело, такое сильное, такое привычное к нагрузкам, предало меня.

Геннадий приехал в тот же вечер. Он был в одном из своих безупречных костюмов, пахнущий дорогим парфюмом и успехом. Он принес огромный букет белых роз – безвкусный и неуместный в стерильной палате. Цветы пахли похоронами.

– Ну ты даешь, Тань, – сказал он, неловко поцеловав меня в лоб. Его губы были сухими и чужими. – Нашла время болеть. У нас же поставка на носу.

Он не спросил, как я себя чувствую. Он не взял меня за руку. Он сел на стул у кровати, достал телефон и начал что-то быстро печатать, хмуря брови. Он был здесь, в метре от меня, но мыслями – за сотни километров. Там, где решались «важные дела». А я, его жена, его партнер, была лишь досадной помехой. Проблемой, которую нужно было как-то решить, чтобы вернуться к нормальной жизни.

За три месяца моего заточения он был у меня раз десять. Каждый его визит был похож на предыдущий. Он приносил фрукты, которые я не могла есть, глянцевые журналы, которые я не могла читать. Он говорил о заводе. Не спрашивал моего совета, а жаловался.

– Представляешь, поставщики опять цены подняли! – говорил он, расхаживая по палате. – А Ирина предлагает гениальный ход – заключить долгосрочный контракт, зафиксировать цену. Умница, а не девчонка! Голова!

– Ирина? – переспросила я, и мой голос был слабым, как шелест сухих листьев.

– Ну да, наш новый менеджер. Я же тебе рассказывал. Она сейчас просто спасает ситуацию. Взяла на себя все переговоры. Я бы один не справился.

Я смотрела на него и не узнавала. Где был тот Гена, который двадцать лет назад держал меня за руку, когда я с температурой сорок лежала дома, и говорил: «Мы – команда, Танька. Прорвемся»? Куда он делся? Этот холеный, уверенный в себе мужчина в дорогом костюме был мне чужим.

Единственным моим окном в мир были видеозвонки с Алиной. Моя девочка. Моя единственная отрада. Она жила в Германии уже пять лет, с мужем и двумя нашими внуками-близнецами, которым только-только исполнилось три. Видеть их смеющиеся лица на экране планшета было одновременно и счастьем, и пыткой.

– Мамочка, как ты? – спрашивала Алина, и в ее глазах стояла тревога. – Папа говорит, тебе лучше, но голос у тебя такой слабый…

– Все хорошо, доченька, – врала я. – Просто немного устала. Скоро буду как новенькая.

А потом на экране появлялись они. Мишка и Гришка. Два светловолосых ангела с моими глазами. Они махали мне пухлыми ручками, посылали воздушные поцелуи, что-то лопотали на смеси русского и немецкого.

– Баба! – кричал Мишка, тыкая пальчиком в экран. – Кода пиедешь?

И в этот момент мое сердце разрывалось на части. Я смотрела на них через холодное, бездушное стекло планшета, и не могла их обнять, не могла почувствовать их запах, не могла поцеловать их мягкие щечки. Это было невыносимо.

– Скоро, мои хорошие, – шептала я, и слезы текли по моим щекам. – Баба скоро приедет.

После этих звонков я долго лежала, отвернувшись к стене. Больничная палата казалась мне тюрьмой, а моя болезнь – приговором. Я была отрезана от всех, кого любила. От внуков. От дочери. И, как я тогда еще думала, от мужа.

Подозрения зародились не сразу. Сначала я списывала холодность Геннадия на стресс. Завод, моя болезнь – на него свалилось слишком много. Но потом случился один разговор. Он приехал ко мне в очередной раз, раздраженный и уставший.

– Опять проблемы? – спросила я.

– Не то слово! – отмахнулся он. – Петрович уперся рогом. Говорит, что новые консерванты, которые предлагает Ирина, испортят вкус «Докторской». Старый пень! Цепляется за свои допотопные ГОСТы, не понимает, что рынок требует других технологий!

– Но Петрович – лучший технолог в области, – возразила я. – Если он так говорит…

– Что он понимает! – перебил Геннадий. – Ирина договорилась с «МясоПромом» о поставках. Это же гигант! Они дают нам уникальные условия, а этот… тормозит процесс! Придется с ним что-то решать. Нам нужны люди, которые смотрят в будущее, а не в прошлое.

И в этот момент я впервые почувствовала настоящий, ледяной страх. Не за себя. За завод. Петрович был не просто сотрудником. Он был хранителем наших традиций, нашей души. Уволить его – означало вырвать сердце из нашего дела. И я поняла, что пока я лежу здесь, беспомощная и слабая, там, в моем мире, происходят необратимые, страшные изменения.

Я начала бороться. Не за жизнь – за возвращение. Каждый день был преодолением. Я заставляла себя есть безвкусную больничную кашу. Делала дыхательную гимнастику, превозмогая боль в легких. Училась заново ходить по больничному коридору, держась за стенку. Медсестры смотрели на меня с удивлением: «Татьяна Александровна, у вас невероятная воля к жизни». Они не знали, что мной движет не воля к жизни, а воля к борьбе. Я должна была вернуться. Вернуться и спасти то, что еще можно было спасти.

В день выписки Геннадий встретил меня у входа в больницу. Он снова был с цветами. И с той же фальшивой улыбкой на лице.

– Ну вот, – сказал он, открывая передо мной дверь машины. – Наконец-то ты дома. Все уже заждались. Особенно Ирина. Она так переживала за тебя.

Он говорил, а я смотрела на него и видела чужого человека. За эти три месяца он окончательно перешел на другую сторону. На ту, где были красивые, молодые «менеджеры по развитию», «гениальные» идеи и большие, легкие деньги. А я со своими «допотопными ГОСТами», со своими принципами и своей любовью к делу осталась в прошлом.

Мы ехали домой, и он без умолку рассказывал о том, как Ирина «спасла» завод. Как она нашла новых поставщиков, как «оптимизировала» расходы, как подготовила «прорывной» контракт с «МясоПромом».

– Ты будешь в восторге, Тань, – говорил он, не глядя на меня. – Это совершенно новый уровень. Мы выходим на федеральный рынок!

Я молчала и смотрела в окно. За ним проплывали знакомые улицы, дома, деревья. Но я видела их по-другому. Как будто пелена спала с моих глаз. Я видела мир таким, какой он есть – жестоким, прагматичным, где нет места сантиментам. Где больного и слабого сбрасывают со скалы, чтобы не мешал идти вперед.

Когда мы подъехали к заводу, я попросила его остановиться. Дым из труб наших коптилен поднимался в серое осеннее небо. Мой завод. Моя крепость. Мое поле боя.

– Я выйду здесь, – сказала я.

– Зачем? – удивился Геннадий. – Поехали домой, тебе нужно отдыхать.

– Я уже отдохнула, – ответила я, открывая дверь. – Пора возвращаться к работе.

Я вышла из машины и пошла к проходной, не оглядываясь. Я чувствовала на спине его удивленный, растерянный взгляд. Он еще не понял. Он все еще думал, что я – та слабая, больная женщина, которую он оставил три месяца назад. Он не знал, что из больницы вышла другая Татьяна. Закаленная болью. Заряженная яростью. И готовая к войне.

Глава 3

Возвращение на завод было подобно тому, как археолог впервые входит в разграбленную гробницу. Я стояла на проходной, все еще чувствуя слабость в ногах после трех месяцев больничного плена, и смотрела на знакомые кирпичные стены, на высокую трубу коптильного цеха, из которой по-прежнему валил густой дым. Мой завод. Дело всей моей жизни. Но что-то изменилось – не в архитектуре зданий, а в самом воздухе, который стал разреженным, чужим. Даже родной аромат копченостей и специй, всегда действовавший на меня как целительный бальзам, сегодня царапал горло острыми нотками тревоги.

Старый Семеныч на проходной вскочил при моем появлении, глаза его расширились от удивления.

– Татьяна Александровна! – в его голосе смешались радость встречи и какой-то неловкий испуг. – А нам сказали…

– Что сказали? – голос мой, ослабленный болезнью, прозвучал неожиданно твердо.

– Да так… что вы надолго в санаторий уехали, восстанавливаться… – он смутился, отводя глаза.

Значит, легенда уже была готова. Удобная версия для персонала: я слабая, надолго выбывшая из строя женщина, которая нескоро вернется к делам. Очень продуманно.

Шла я по знакомой территории с трудом – ноги словно налились свинцом, в груди поднималась легкая одышка, напоминая, как близко к краю пропасти меня занесло. Но спину держала прямо, не показывая слабости. Чувствовала на себе взгляды, и каждый из них рассказывал свою историю. Рабочие старой закалки, те, кого я помнила еще мальчишками, кивали с робкой надеждой в глазах. Новые лица – а их оказалось неожиданно много – смотрели с холодным любопытством незнакомцев. Атмосфера густела от недомолвок и страхов. Мой завод, где когда-то царил дух почти семейного единства, превратился в поле битвы с невидимой, но четко ощутимой линией фронта.

Собственный кабинет встретил меня ударом в солнечное сплетение. Небольшое помещение, примыкающее к цеху, всегда было моим убежищем, местом, где я чувствовала себя настоящей хозяйкой. Теперь оно пахло дешевым освежителем с ароматом «морского бриза» – химическим, чужеродным запахом, оскорблявшим нос, привыкший к натуральным ароматам тимьяна и кориандра. На столе, где царил мой творческий беспорядок из технологических карт и образцов продукции, теперь красовались безвкусная вазочка с пластиковыми цветами и модный органайзер. Мой старый продавленный стул, который я упорно отказывалась менять, заменили хромированным креслом из каталога офисной мебели.

А в углу, словно приготовленные к вывозу, стояла картонная коробка с моими личными вещами: фотография Алины с внуками, керамическая кружка от коллектива, несколько любимых справочников по технологии мяса.

Это был тонкий, расчетливый удар по самому больному. Ирина не просто временно заняла мое рабочее место – она методично выжигала следы моего присутствия, превращая личное пространство в безликий офис. Я взяла пластиковые цветы и, не раздумывая, отправила их в мусорную корзину. Фотографию внуков вернула на место. Их улыбающиеся лица придали мне сил.

Следующим шагом должны были стать люди. Я направилась в технологический отдел – сердце производства, место рождения наших рецептур. Место, где всегда можно было найти Петровича.

Но его там не было.

За столом, который пятнадцать лет был завален справочниками ГОСТов и технологическими картами, сидел молодой человек в модной рубашке. Ноги закинул на стол, лениво листал что-то в смартфоне. Увидев меня, нехотя опустил ноги и окинул оценивающим взглядом.

– Вы что-то хотели?

В его тоне звучало легкое раздражение, как если бы его отвлекли от важного занятия.

– Семена Петровича ищу.

– А, Петровича. Так он уволен уже месяц как. За профнепригодность и халатность.

Слова обрушились на меня, как ледяная лавина. Петрович – уволен. За профнепригодность. Человек, который мог определить процент соли в фарше на вкус с точностью до десятых долей грамма. Лучший технолог в области. Это было не просто ложью – это было святотатством.

– Геннадий Юрьевич лично приказ подписывал, – добавил парень, снова уткнувшись в телефон. – Сказал, старик совсем крыша поехала, чуть партию сервелата на полмиллиона не угробил.

Гнев вскипел во мне, придавая силы ослабевшим ногам. Я развернулась и направилась в отдел кадров, не доверяя себе произнести хоть слово.

Но и там меня ждал удар. Вместо Анны Степановны, женщины редкой душевности, которая знала каждого сотрудника как родного, за столом сидела крашеная блондинка с хищным взглядом и алыми когтями вместо ногтей.

– С возвращением! – ее улыбка была такой же искусственной, как цветы в моем кабинете. – Как здоровье?

– Где Анна Степановна?

– Уволилась по собственному желанию. Место поближе к дому нашла.

– Покажите заявление. И приказ об увольнении Петровича.

– Это конфиденциальная информация, – проворковала Маргарита. – Личные дела…