Глава 8

Открываю глаза и несколько секунд лежу неподвижно, наслаждаясь тишиной. Первые лучи майского солнца пробиваются сквозь занавески, заставляя меня щуриться.

Здесь, в дедушкином доме, она особенная – наполненная шелестом листьев, пением птиц и отдаленным лаем собак. Не то что в Москве, где даже ночью не умолкает городской шум.

Встаю с кровати, подхожу к окну. Распахиваю занавески, впуская яркий свет. Загородный участок утопает в зелени – свежей, изумрудной. Яблони в саду покрыты нежно-розовыми цветами.

В дальнем углу двора я замечаю дедушку. Валентин Михайлович в потертых джинсах и клетчатой рубашке что-то делает в своем саду. Даже издалека видно, как бережно его руки – руки хирурга – касаются растений.

Улыбаюсь. Дедушка никогда не меняется. Ему восемьдесят два года, а он все так же встает на рассвете и сразу идет работать в сад. «Земля лечит лучше любых лекарств», – говорит он. И я верю.

Быстро надеваю джинсы, футболку, накидываю легкую кофту, спускаюсь вниз. В доме пахнет кофе и свежеиспеченными булочками. Значит, дедушка уже успел позавтракать.

Наливаю себе кофе, беру булочку с корицей и выхожу на крыльцо. Воздух чистый, прохладный, наполненный ароматами цветов и влажной земли. Делаю глубокий вдох. Городская жизнь с ее бешеным ритмом, лекциями, подработкой в кафе и… экспериментом – все это кажется бесконечно далеким.

Данил. 

При мысли о нем что-то внутри меня напрягается. С нашей последней встречи прошло уже две недели, но я по-прежнему анализирую каждый его жест, каждое слово, каждый взгляд. Мы виделись пять раз – в кафе, в парке, один раз в кино и даже ходили на выставку современного искусства.

Он был внимателен, остроумен, порой даже откровенен. Но всегда настороже. Каждый раз, когда мне кажется, что я приближаюсь к настоящему Даниле, он словно чувствует опасность и возводит новые стены.

– Вера? – голос дедушки вырывает меня из раздумий. Он подходит, опираясь на трость. После операции на тазобедренном суставе, которую ему сделали два года назад, он всегда ходит с тростью, хотя и уверяет, что это «просто для солидности».

– Доброе утро, дедуля, – улыбаюсь, целую его в щеку. От него пахнет землей, кофе и той особой стариковской чистотой, которую невозможно описать словами.

– Опять задумалась о своем эксперименте? – спрашивает он, присаживаясь рядом со мной на ступеньки крыльца. – По твоему лицу вижу – что-то не так.

– Все так, – вздыхаю. – Просто все сложнее, чем я думала.

Дедушка хмыкает и достает из кармана потрепанную трубку. Он давно бросил курить по-настоящему, но иногда достает эту старую трубку, просто держит ее в руках или посасывает мундштук. Привычка.

– Люди – не подопытные кролик, Верочка, – говорит, глядя куда-то вдаль. – Их нельзя изучать по учебнику.

– Знаю.

– Знаешь, но не понимаешь, – качает он головой. – Твой отец такой же. Все думает, что человеческую душу можно разложить на графики. А некоторые вещи не поддаются анализу.

– Например?

– Например, любовь, – дедушка улыбается, морщинки вокруг его глаз становятся глубже. – Или ее отсутствие.

Молчу, обдумывая его слова. Данил тоже говорил что-то подобное на нашей последней встрече. Что не все имеет глубокий психологический смысл. Что иногда люди просто делают то, что хотят, без особых причин.

Но я знаю, что это не так. У всего есть причина. Особенно у страха близости.

– Расскажи мне о нем, – просит дедушка. – Что он за человек, этот твой… подопытный парнишка? Мне уже его жалко.

– Данил, – произношу я его имя и чувствую, как оно ложится на язык. – Его зовут Данил Серебренников. Двадцать три года, студент экономического факультета. Умный, амбициозный, расчетливый. Строит карьеру, встречается с девушкой из богатой семьи ради связей. Циничный, замкнутый… на первый взгляд.

– А на второй? – дедушка поднимает бровь.

– На второй – испуганный ребенок, который боится, что его снова обидят и бросят.

Дедушка кивает. Он понимает. Сорок лет работы хирургом научили его видеть людей насквозь. Понимать их боль – и физическую, и душевную.

– И что ты собираешься делать с этими знаниями?

Пожимаю плечами

– Продолжить эксперимент. Доказать ему, что он способен чувствовать. Что он может доверять, открываться, любить.

– А если не сможешь?

– Смогу, – отвечаю с уверенностью, которой на самом деле не испытываю. – У меня есть еще достаточно времени.

Дедушка смотрит на меня с легкой грустью.

– А что потом? Когда эксперимент закончится, что будет с вами обоими?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я не задумывалась о том, что будет «потом». В моем плане четыре этапа: установление доверительных отношений, выявление триггеров, контролируемая эмоциональная нестабильность и формирование эмоциональной зависимости.

Но нет пятого этапа – того, что происходит после победы.

– Я… не знаю, – честно признаюсь. – Наверное, мы просто расстанемся. У него своя жизнь, у меня – своя. Он вернется к своей блондинке и амбициозным планам, а я – к учебе и работе.

– И тебя это устраивает? – дедушка смотрит мне прямо в глаза, и я чувствую, как его взгляд проникает куда-то глубоко внутрь, туда, где спрятаны мои истинные мысли и чувства.

– Конечно. Это же просто эксперимент.

– Пойдем, поможешь мне с яблонями. Заодно расскажешь, как вы познакомились,– дедушка хмыкает, но ничего не говорит. Вместо этого он медленно поднимается, опираясь на трость, кивает в сторону сада.

Мы идем по узкой тропинке среди высокой травы. Дедушка идет медленно, но уверенно. Я подстраиваюсь под его шаг и рассказываю о нашей первой встрече с Данилом в кафе, о том, как я заметила его защитные механизмы, и о нашем пари.

– Он так легко согласился? – удивляется дедушка, когда мы подходим к старой яблоне. – Обычно такие люди избегают подобных… экспериментов.

– Я его заинтриговала, – пожимаю плечами. – И, мне кажется, ему самому интересно проверить мою теорию. Доказать, что я ошибаюсь.

– Или доказать самому себе, что он все еще контролирует ситуацию, – дедушка протягивает мне садовые ножницы. – Подрежь вот эти ветки, видишь? Они слишком густые, не дают солнцу проникать внутрь кроны.

Беру ножницы и начинаю работать. Металл холодит руки, а воздух наполняется запахом свежесрубленной древесины.

– Знаешь, Вера, – говорит дедушка, наблюдая за моей работой, – в медицине есть такое понятие – ятрогения. Это когда вред пациенту наносит сам врач – своими действиями, словами, даже взглядом.

– Я знаю, что такое ятрогения, – отвечаю, сосредоточенно срезая тонкую ветку. – Но я не врач, а Данил – не пациент.

– Разве? – дедушка поднимает бровь. – Ты ставишь диагноз, назначаешь лечение, следишь за реакцией. Очень похоже на работу врача.

Молчу, обдумывая его слова. Может быть, в чем-то он прав. Но есть и существенная разница.

– Врач не влюбляется в своих пациентов, – наконец говорю я.

– А ты влюбилась? – дедушка говорит спокойно, но я чувствую, что этот вопрос не случаен.

– Нет! – отвечаю слишком быстро и слишком громко. – Конечно, нет. Это просто научный интерес.

Дедушка кивает, но в его глазах я вижу сомнение. И что-то еще… беспокойство?

– Когда я познакомился с твоей бабушкой, – неожиданно говорит он, – я тоже думал, что это просто интерес. Профессиональный. Она работала медсестрой в моем отделении, и я заметил, что она делает перевязки по особой методике. Очень эффективной. Я начал наблюдать за ней, изучать ее технику. А потом понял, что изучаю уже не технику, а ее саму – как она улыбается пациентам, как поправляет выбившуюся прядь волос, как морщит нос, когда сосредоточена…

Его голос становится тише, взгляд устремляется куда-то вдаль, туда, где живут его воспоминания о бабушке, которую я никогда не видела. Она умерла за много лет до моего рождения. Сердечный приступ.

– Мы прожили вместе много лет, – дедушка снова смотрит на меня. – И каждый день я открывал в ней что-то новое. Каждый день я влюблялся заново. Даже сейчас, спустя столько лет после ее смерти, я все еще нахожу в своей памяти неизведанные уголки, связанные с ней.

Дедушка редко говорит о бабушке. Ему слишком больно.

– К чему я это говорю, – он откашливается, возвращаясь к своему обычному, слегка ворчливому тону. – Будь осторожна, Верочка. Когда играешь с огнем, можно не только обжечь другого, но и сгореть самой. Сердце – не скальпель, его нельзя просто помыть и положить обратно в стерильную упаковку.

– Я буду осторожна, – обещаю, хотя сама не до конца понимаю, что это значит.

Глава 9

Мы продолжаем работать в саду, обсуждая более легкие темы: мою учебу, его здоровье, новости из мира медицины. Дедушка, несмотря на возраст, следит за всеми инновациями в хирургии. Иногда его приглашают консультировать по сложным случаям, и он всегда соглашается.

«Мозг должен работать», – говорит он.

К полудню становится жарко. Дедушка предлагает сделать перерыв и пообедать. Мы идем в дом, я помогаю ему приготовить простой обед – салат из свежих овощей с его огорода и холодный суп.

Мы едим на веранде, наслаждаясь прохладой и видом на сад. Две дедушкины собаки – Грей и Шер – лежат неподалеку в тени. Время от времени они поднимают головы, чтобы проверить, все ли в порядке, а потом снова засыпают.

– А как насчет тебя? – неожиданно спрашивает дедушка. – У тебя самой были серьезные отношения?

– Ты же знаешь – некогда. Учеба, работа…– я качаю головой.

– И эксперименты, – добавляет он с легкой усмешкой.

– И эксперименты, – соглашаюсь.

– А может, дело не во времени? – дедушка внимательно смотрит на меня. – Может, ты просто боишься?

– Чего бояться?

– Того же, чего боится твой подопытный. Привязанности. Зависимости. Боли, если что-то пойдет не так.

Его слова задевают что-то глубоко внутри меня. Что-то, о чем я предпочитаю не думать.

– Я не боюсь, – твердо говорю. – Просто я не встретила никого, кто бы меня по-настоящему заинтересовал.

– Даже этот твой Данил?

Молчу, не зная, что ответить. Данил… интересен. Это правда. Его ум, многогранность, защитные механизмы – все это вызывает у меня профессиональное любопытство. Но есть и что-то еще. Что-то, чему я не хочу давать название.

– Он интересен мне как объект изучения, – наконец отвечаю. – Не более того.

– Объекты изучения не снятся по ночам,– Дедушка качает головой.

– С чего ты взял, что он мне снится?

– Ты разговариваешь во сне, – улыбается дедушка. – Ты всегда разговаривала, с самого детства. Вчера ночью я проходил мимо твоей комнаты и услышал, как ты произносишь его имя.

Чувствую, как к щекам приливает кровь. Неужели это правда? Я не помню, чтобы мне снился Данила. Хотя… возможно, я просто не запомнила.

– Это ничего не значит, – стараясь говорить уверенно. – Мозг просто обрабатывает информацию во время сна.

– Конечно, – соглашается дедушка, но по его глазам видно, что он думает иначе.

После обеда мы продолжаем работать в саду. Я помогаю пересаживать цветы, поливать грядки, обрезать кусты. Физическая работа успокаивает мысли, и я на время забываю о Даниле, об эксперименте, о странном разговоре с дедушкой.

Но вечером, когда мы сидим на крыльце и смотрим на звезды, дедушка снова возвращается к этой теме.

– Знаешь, Вера, – говорит он, потягивая чай из большой кружки, – в моей практике был один случай. Молодая женщина, двадцать шесть лет. Поступила с острым аппендицитом. Обычная ситуация, рутинная операция. Но когда я начал оперировать, то обнаружил, что у нее не просто аппендицит, а перитонит. Тяжелый, запущенный.

Внимательно слушаю. Дедушка редко рассказывает о своих пациентах, а если и начинает, значит, случай действительно был особенным.