Только ближе к концу занятия Светик заметил в дальнем углу зала знакомую сморщенную фигурку полевика. Ответив на вопросы и проанонсировав тему следующего занятия, он подошел к старому знакомому, попутно пытаясь вспомнить, как давно они последний раз виделись.

– Молодец, что заглянул. Решил наконец тоже куда-то выбираться? Ну и как тебе лекция, понравилась?

Гостик заметно стушевался.

– Ну, ежели честно… – сбился, встретив осуждающий взгляд. – А я-то все думал, чего ты ко мне совсем заглядывать перестал. Много ты тут говорил, умно и красиво. Да вот знаешь, что… Как по мне, так важнее – добрый дух или нет, а остальное…

Не подобрав нужных слов, Гостик махнул рукой.

– Пойду я, пожалуй. И так уже засиделся. Бывай, Светик.

– Ну ты приходи еще, – крикнул ему вслед домовой. – Тебе как раз полезно будет!

– Да что ты прицепился к этой развалине? – фыркнула подошедшая Велимира. – Он же тупой, как сапожок, и совершенно необучаемый. Уже три раза ходил на адаптационные курсы, и все без толку. Встал в очередь на переселение в коттеджный поселок, представляешь? Ему здесь все условия, а он опять в какую-то глушь хочет. Говорит, могу хоть банником пойти работать, хоть кем… Это же как надо себя не уважать! И тебя этой кличкой дурной зовет. Никакого воспитания!

Светик опустил глаза. Он давно хотел предложить ей перейти, когда они вдвоем, на более… домашние имена. «Велимира» вязло на губах, хотелось чего-то близкого, ласкового… Но теперь предлагать «Велю» или «Миру» он не решился. Вместо этого спросил:

– Не хочешь ко мне заглянуть?

Велимира закатила глаза.

– И что мы там будем делать? Давай лучше к водяному сходим, он что-то про чистку энергетических потоков обещал. Ах да, все спросить забываю: поможешь мне с почтой на следующей неделе? Я новый курс готовлю, совсем мне некогда с этими приглашениями таскаться…

* * *

– Тебя совсем дома не бывает.

В ответ на упрек Светик только пожал плечами. Смысл отрицать очевидное? Ему действительно было некогда. Поддерживать популярность курса становилось все сложнее, и статьями в интернете было уже не обойтись. Приходилось изрядно побегать по городу, чтобы добыть интересный материал… Велимира сгрузила на него немалую долю работы. Нельзя было забрасывать блог, а еще его постоянно куда-то приглашали…

Поняв, что упреки бесполезны, Мурзик сменил тон на умоляющий.

– Ты сказал, что ребенок родится, и они ругаться прекратят. А они не прекратили! Еще хуже начали! Вера меня по-прежнему расчесывает, только теперь плачет постоянно. Помоги, если не как домовой – ну хоть как друг! Я что хочешь взамен для тебя сделаю! Хочешь, даже для фотографий позировать буду!

– Коты уже давно не в тренде, – ответил Светик. Но, видя как сжался Мурзик, нехотя поплелся вглубь квартиры.

– А я говорила, что я не готова! А ты – «выдержим, справимся!». И где это «справимся»? Ты все время на работе, а он постоянно плачет, а я не знаю, что с ним делать!

Раньше новую хозяйку Светик видел только мельком. Он давно уже приходил домой только отдохнуть, забивался в самый дальний и тихий угол, и не только никому не показывался, но и никого не разглядывал. А сейчас первое что бросилось в глаза – смертельная усталость. Черные мешки, набрякшие веки. Если припомнить, на своем долгом веку домовой встречал не так уж много настолько измученных женщин.

– Тише! Ребенка разбудишь!

– И что? – в голосе Веры появились истеричные нотки, – он все равно дольше часа не спит. Уже полгода! Я даже на этот час заснуть не могу, потому что знаю, что как только усну – меня сразу разбудят! Я так больше не могу…

К тихим женским всхлипам присоединились другие – детские. Светик слышал их и раньше – сквозь сон и пару стен. Сейчас же, вблизи, они гипнотизировали. Так и хотелось подойти ближе, забраться в кроватку и бормотать древнюю как мир колыбельную…

В себя он пришел не сразу. Нехотя отвернулся. Пора было идти – он и так уже опаздывал. На выходе из комнаты ему наперерез бросился встревоженный кот.

– Ну что там?

– Никуда он ее не выгонит, – проворчал домовой, – так, обычные семейные разборки… Осознанности им обоим не хватает, позитивного мышления и зрелости. А Вере твоей – медитативных практик… И поспать. Поспать бы ей. Но ничего, ребенок вырастет, и это пройдет. Сами справятся…

* * *

– Не позорь меня, – сквозь фальшивую улыбку прошипела Велимира.

– Чем же я тебя позорю? – удивился Светик. Домовая дернула его за руку, показывая, чтобы он сделал нормальное лицо.

– Сколько раз я тебе говорила, круг общения тоже влияет на твой имидж. Чего ты с этим полевиком здороваешься? И компашкой его. Там же одни ретрограды. А мы с тобой – наставники по трендам. Ну и что подумают остальные, если среди наших знакомых будут те, кто не только трендам не следует, но и слова-то такого не знает? Все, мне пора. Будешь хорошо себя вести – можем потом ко мне заглянуть. К тебе не хочу – у тебя там шумно как-то, и младенец еще этот…

Светик не успел ответить. Велимира уверенно прошла к сцене и взяла микрофон – посетителей на ее новый курс набежал полный зал.

– Предназначение. Знакомое слово, верно? Оно преследует нас со дня появления. Оно определяет, где мы родились, как выглядим, чем должны заниматься, с кем дружить, а с кем враждовать. Поколения нам подобных и не задавались вопросом: а кто, собственно, придумал это предназначение? Почему так? Кто имеет право определять нашу судьбу еще до нашего рождения? Этот век показал нам многое. Поаплодируйте те, кто за последние сто лет остался без дома.

Зал наполнился гулом и хлопками. Светик поймал себя на том, что заслушался – и аплодирует и сам.

– И что? Как теперь быть с этим предназначением? Как жить водяному без болота, луговому без лугов? Но мы же как-то живем. Справляемся. Поднимите руки те, кто справляется, ну же, смелее!.. Молодцы! А если мы теперь живем по-другому, и ничего плохого не случилось, значит, слушаться какого-то предназначения было вовсе не обязательно. Мы сами должны определять свою судьбу! Почему мы позволяем кому-то говорить нам, что делать? Постучите ногами те, кто со мной согласен!

Сидящий рядом со Светиком бес переусердствовал и сильно отдавил ему ногу копытом. Домовой зашипел от боли и досады – вот не зря он всегда недолюбливал бесов!

Или ему внушили, что он должен недолюбливать бесов?

Светик оглянулся и чуть не засмеялся. Ему показалось очень ироничным, что Велимира учит всех не делать, что им говорят, и при этом говорит, что делать. И ведь это касалось не только хлопков и остального.

Сколько раз она говорила ему, на какие занятия ходить можно, а на какие – нельзя, на кого подписываться в Духограмме, о чем сейчас писать посты…

Светик вспомнил полевика, и ему стало стыдно.

И когда это он позволил кому-то решать за себя?

Домовой вдруг разозлился. Так, как не злился уже очень давно. Несмотря на шиканье вокруг и недовольный взгляд со сцены, встал и начал пробираться к выходу.

* * *

От вида его мрачного лица Мурзик зашипел и забился под кресло. Оно и к лучшему – Светик не был настроен на разговоры.

Дом должен был спать, но не спал. Ребенок тихо хныкал в кроватке, его качала измотанная Вера. Дремал только Игорь – и то вполглаза, на краю матраса, потому что обещал помочь, но не выдержал после трудного рабочего дня.

Светик не стал церемониться. Он не умел навевать спокойный легкий сон – только тяжелое забытье, в котором не снятся сны, а наутро болит голова. Но, рассудив, что для новой хозяйки даже это будет лучше, чем вообще не спать, не стал мешкать.

Заглянув в колыбельку, он на миг замер. Темные, внимательные глаза смотрели домовому прямо в душу.

Отчего-то Светик испугался. Что будет как давным-давно, когда он еще ничего не умел. Что ребенок только заревет сильнее.

Но вместо этого к нему потянулись маленькие ручонки, а беззубый рот расползся в улыбке. Почувствовав невероятное облегчение, домовой забормотал колыбельную.

Когда малыш наконец уснул, Игорь, среагировав на непривычную теперь тишину, проснулся, как от пинка. Домовой смотрел на хозяина, не мигая. Тот вздохнул, перевернулся на другой бок и провалился в сон – крепкий, спокойный и глубокий.

Забившись в кладовку, Светик долго плакал. Плакал взахлеб, по разрушенным бревенчатым избам, по резным наличникам на окнах, по теплой, уютной каменной печи, по запаху пирогов с калиной, по телятам в сенях, по парному молоку, по босоногой ребятне в льняных рубашонках. По всему, что у него было, и чего не будет больше никогда.

Пришедший на шум Мурзик обвился вокруг, безропотно снося капающие на него крупные, горькие слезы.

А потом, выдохшись, Светик задремал. И до самого утра в доме царили тишина и покой.

* * *

– Где ты их добыл? – спросил Гостик, вдыхая аромат и не решаясь прикоснуться к угощению. Я сто лет таких не видел!

Светик улыбнулся.

Оказалось, что Верина бабушка знала немало старинных рецептов и научила им внучку. А отдохнувшая и счастливая Вера любит печь, и не считает угощение домового пряниками напрасным суеверием – хотя он ей так ни разу и не явился.

Вместо ответа он спросил:

– Ты простишь меня?

Сморщенная мордашка полевика стала не такой грустной, как обычно.

– Я на тебя и не обижался. Тяжко нам, без настоящего дому-то. Вот и выживаем, кто как может…

– Кстати, об этом, – домовой не сдержался и улыбнулся во весь рот, – тут такое дело… Игорь с Верой за город переезжают. Фермерами хотят заделаться, хозяйство завести. Не в своем старом доме, другой ставят, современный… но все-ж таки Игорь у меня хороший, традиции чтит. Может, и не станет так уж химией все заливать… А ежели и так – мне говорили, ты курсы банников окончил. Баня-то у него уж всяко будет. Поедешь со мной?

Вместо ответа полевик кинулся обниматься. Светику показалось, что лицо друга разгладилось, и он стал даже как-то выше.

Объятия прервал звук входящего сообщения.

– А я думал, ты из Духограмма удалился – удивился Гостик.

– Вот еще, – фыркнул домовой. Ты бы видел, какой блог о ягодах там ведет леший! И я свой не бросаю. «Злобные сущности нового века, или как современному домовому почистить дом» называется. А как переедем, по весне я тебя пранаяме научу. Ох и надышимся мы цветами!

Андрей Миллер, Антон Мокин
Кумбхандаяна, или Хождение кшатриев в Поморье

Проснувшись после беспокойного пьяного сна, Кобыла обнаружил, что прямо на гостиничной кровати превратился в… черт знает, во что. Это словами не описать! Слов тут не отыскал бы сам Кафка.

Кобыла и прежде был невысок, отличался округлостью, даже некоторой грушеобразностью. Но теперь рост его сделался почти карликовым, туловище приобрело очертания тыквы, а лицо… ох, это хуже всего прочего. То, что глядело теперь на Кобылу из зеркала, и лицом-то назвать казалось почти невозможным. Морда? Ну точно: на манер лошадиной морды вытягивалось лицо, пока еще не окончательно утратившее человеческие черты.

«Пока еще не окончательно…» – почему Кобыла подумал именно так? Предполагал, что его страшная метаморфоза продолжится? Или почему-то точно знал это?

Всю жизнь Кобыла обижался из-за насмешек над фамилией. Чего смешного? Был такой боярин, Андрей Кобыла – первый достоверно известный предок Романовых, между прочим. Смеялся кто-то над ним в те далекие годы? Едва ли! Но теперь кто-то сыграл невиданную шутку. Кто-то или Что-то.

Охваченный приступом страха и отвращения, Кобыла выскочил из санузла. Испугался он могучих неведомых сил, совершивших такое непотребство, а отвращение испытал к собственному новому облику.

Мимо с визгом и матом пронеслись еле-еле прикрывшие срам девки – Маша и Даша? Или Саша и Глаша? Имен Кобыла не запомнил, не припоминалось даже, сколько этим дамам с пониженной социальной ответственностью вчера заплатили. Наверняка заплатили больше, чем стоило.