Старушка подошла ближе. Тим не ощущал ее присутствия – не было ни тепла, ни запаха, ни шороха одежды или шарканья сандалий, он только краем глаза видел приближающуюся фигуру. Он повернул голову и посмотрел на нее. Она не улыбалась, ее лицо было серьезным, от глаз остались лишь щелки.

Ежели мы сейчас не пойдем, то быть беде. Сегодня его час, поторопитесь.

– Куда? – спросил Тим и одернул себя: «Не разговаривай с ней!»

На кладбище, конечно же. Есть работа.

***

Вечер обещал быть прекрасным: солнце светило, на небе ни облачка, тепло и сухо. Тим решил, что отправится домой не на метро, а пешком. До работы на авто он почти не ездил: тут каких-то две остановки, а с парковой вечная проблема.

Он вышел из больницы, надел солнцезащитные очки. Идти быстро у него не получалось – боль все еще присутствовала, хоть и не такая острая, как во время визита Степана. Если через час после приема нитроглицерина все еще будет болеть, то придется вызывать «Скорую» и ехать в больницу. Очень бы не хотелось.

Его мобильный издал звук. Тим вынул телефон из сумки-бананки, увидел, что звонит Степан.

– Слушаю, – быстро сказал Тим в трубку.

– Алло, – прохрипел голос на том конце.

– Боль вернулась?

– Доктор, это вы? Помогите. Я умираю.

– Вы вызвали «Скорую»?

– Да.

– Обязательно скажите им, что вы приняли нитроглицерин меньше часа назад, одну дозу жидкого вещества. С вами кто-то есть еще дома?

– Нет, я один. Позвонил сестре, обещала приехать.

Дыхание у него сбивалось, будто он бежал по крутой лестнице вверх.

– Дверь открыта? Отоприте замок и лягте на кровать. Дышите ровно, не делайте резких движений.

Он услышал, как щелкнул замок. В трубке тяжело дышал старик.

– Я все сделал, – послышался из динамика голос Степана. – Лег на кровать. Лежу.

– «Скорая» приедет. Вы же им сказали, что плохо с сердцем?

– Сказал. Они знают про меня. Могут даже не приехать. Думают, вру.

– Они обязательно приедут, Степан, – заверил его Тим. – Вы только держитесь.

– Не вешайте трубку, пожалуйста, – просил Степан. – Не хочу умирать один.

– Вы не умрете, – ответил Тим, – не умрете.

Несмотря на уверенный голос, он не мог ручаться, что Степан выживет. Когда приедет бригада? Успеют ли они в «золотой час»? И как начал развиваться инфаркт? Сколько артерий схлопнулись? Как много сердечной ткани отмирает? Он не знал этого, но должен был сказать Степану что-то, что позволило бы ему дождаться помощи.

– Кто-то входит в квартиру, у меня в глазах потемнело, я ничего не вижу…

Телефон перехватил мужчина. Представился врачом кардиологической бригады. Тим сообщил, что Степан был у него на приеме. Рассказал про результаты анализов, анамнез и внезапное «исцеление» на фоне приема нитроглицерина. Врач поблагодарил за информацию, Тим пожелал ему удачи в работе и отключил связь.

Он с трудом дошел до лавочки и сел. Дышал тяжело и прерывисто, ему было плохо. На лице выступил пот, холодный и липкий. Но страха за свою жизнь Тим не испытывал, и это было очень и очень странно. При сердечных приступах люди начинают паниковать, они испытывают непреодолимый ужас. Тим же, несмотря на острую боль, хотел действовать. Он не понимал, что с ним происходит, и не хотел, чтобы это продолжалось.

Да ведь не ваша это боль, доктор. Это его. Он вам доверился и вручил свою жизнь, поэтому вы и чувствуете. Если хотите избавиться от нее – сделайте, что должно, и все пройдет. Или дождитесь, когда он умрет, недолго осталось.

Тим скосил глаза на Надежду Павловну. Она сидела возле него, оперевшись своими узловатыми руками на трость и глядела перед собой, как самая обыкновенная старушка на прогулке. Тим усмехнулся.

– Впервые слышу, чтобы галлюцинация манипулировала, – сказал он тихо.

– С вами все в порядке?

Возле него остановилась молодая девушка, вероятно, даже школьница старших классов. Она подняла очки на лоб и всматривалась в лицо Тима с озабоченностью.

– Все в порядке, не переживайте, слишком быстро шел, отдышаться не могу.

– Вы не очень выглядите, давайте я «Скорую» вызову?

– Нет-нет, все нормально, я сам врач, ничего опасного. Спасибо за заботу!

Тим откинулся на спинку лавочки. Девушка кивнула, нацепила очки на нос и пошла дальше. Надежда Павловна, по всей видимости, не смогла оставить этот поступок без внимания.

Вот ведь молодежь пошла. Если бы вы с топором в голове присели на лавочку и сказали, что все в порядке, она бы тоже пошла мимо. Не хотят ни об чем думать и никакую ответственность на себя брать.

В слове «молодежь» она поставила ударение на первую «о». Тим подумал, что нужно будет обсудить с Валентином Игоревичем эти два высказывания Надежды Павловны. Первое с попыткой манипулирования (или даже шантажа), а второе с сарказмом и резким негативом к молодежи. Бывает вообще так, чтобы галлюцинация «говорила» по теме увиденного, да еще и шантажировала? Тиму пришлось снова себя одернуть: это не галлюцинация «говорит», а он, его мозг, его разум. Поэтому все, на что способна Надежда Павловна, ограничено способностями Тима. И обсуждать с Валентином Игоревичем детали видений не стоит. Выяснить тип и вид галлюцинации – да, именно это Валентин Игоревич на первой встрече и сделал, когда поинтересовался видит ли Тим старушку сейчас, трогал ли ее, чувствовал ли запах; а вот мусолить и разбирать поведение Надежды Павловны не нужно, это нездоровая история. Если он вдруг начнет чувствовать ее запах, получится, что к зрительной и слуховой галлюцинации присоединилась еще и обонятельная, тогда он сам сообщит об изменении психиатру.

Хозяева кладбища благосклонны к вам были, разрешили присутствие, именно поэтому удалось найти и мою могилку, и мальчугана того. А значит, можете снова прийти, не откладывая, сегодня и попросить за человека. Ведь погибнет скоро, совсем времени не осталось.

«Она использовала слово «мальчуган», которое я сказал, когда был на кладбище. Обычно я это слово не использую, вот и запомнилось оно мне как новое. А старушка его и подобрала», – подметил Тим.

– Со Степаном врачи, они госпитализируют его, сделают коронарографию и все с ним будет хорошо, – сказал Тим тихо скорее себе, чем Надежде Павловне.

Да ведь в пробку карета попала, не довезут. Вы можете хотя бы время для него выиграть, всего-то надо попросить.

Тим покачал головой, встал и пошел дальше. Надежда Павловна осталась на лавочке. Он обернулся. Старушка сидела сгорбленная, одинокая и тоскливо смотрела ему вслед, как будто он ее внук, который оставил ее на этой лавочке умирать.

– Да что же такое-то! – воскликнул Тим.

Достал телефон, навел камеру на старушку, сидящую на лавочке. Сделал снимок. На снимке пусто, а Надежда Павловна продолжает сидеть и смотреть ему вслед. Он набрал номер Степана.

Трубку сняли после третьего гудка. Это был врач «Скорой».

– Стабилизировали, – сказал он. – Едем в Боткинскую, но тут пробка, застряли.

– Довезете?

– Надеюсь, – тихо ответил врач.

Тим убрал телефон в сумку.

«Бред собачий, – сказал он себе. – Откуда она могла знать, что «Скорая» попала в пробку?»

Тим смотрел на старушку, та глядела на него. Она знала, что права и знала, что в нем сейчас идет борьба. И вмешиваться она не собиралась, ибо сделала достаточно.

«Я – врач, человек доказательной медицины. Я не верю в чудеса и сверхъестественное. Мне это даже неинтересно смотреть по телевизору и читать в книгах. Я совершенно рациональный человек. Я что, сейчас поеду на кладбище, подойду к могиле мальчугана и попрошу его не убивать Степана? А потом что? Отправлюсь прямиком в дурку? Или после работы буду приходить к могиле и просить за всех, кого не смог вылечить? Вторая, так сказать, смена?»

Сердце стучало в ритме тахикардии, пекло, ковыряло, сжимало. Но Тим не чувствовал страха, дышать ему больше ничто не мешало, и он хотел действовать. Изнутри что-то подстегивало взять самокат и поехать, сделать то, что говорит старуха и посмотреть, что будет. Если ничего, значит, он получит еще одно доказательство, что бабка – всего лишь глюк. А если поможет? То, стало быть, она реальна? Нет, конечно же, нет.

Рядом остановился парнишка с самокатом, припарковал его и отключил. Он мог бы оставить его чуть дальше, где паркуются все, но сделал это прямо возле Тима.

***

Тим сдал самокат возле магазина «Продукты 24 часа», забежал внутрь, пометался между стеллажами, растолкал людей у кассы, бросил на прилавок пригоршню конфет, коробку с поделенным пополам роллом (на этот раз был только с курицей), две бутылочки минералки, зачем-то сушки, пачку печенья и упаковку влажного собачьего корма, которую донес зажатой в зубах, потому что в подмышку уже не влезало. Кассирша – та же самая – исподлобья посмотрела на него, но ничего не сказала. Люди, которые шарахнулись в сторону, молча наблюдали, как Тим пытается достать из кармана чертову банковскую карточку, чтобы оплатить покупку. Наконец, транзакция удалась. Он сгреб все в пакет и выбежал из магазина.

Возле ворот кладбища остановился, чтобы перевести дух. Застегнул все пуговицы на рубашке, хотя холодно не было. Сердце трепыхалось, но не от страха или небольшой пробежки. Это было давно забытое чувство – волнение, будто он снова неопытный врач и ведет свой первый прием.

Шагнул на территорию кладбища и также тихо произнес:

– Добрый вечер, хозяева кладбища. Я пришел за помощью, если позволите.

Кладбищенская аллея была мрачной, хотя еще даже не смеркалось. Тим чувствовал, что сейчас, в эту самую минуту, он пришел сюда по делу, он не посетитель. Кладбище теперь не было привычным общественным местом, оно даже выглядело не так, как обычно. Безлюдное, тихое, замершее во времени и пространстве, настороженно исследовало его, Тима, на предмет добросовестности.

Наверняка есть какие-то правила, законы. Он ничего об этом не знает. Догадался поздороваться с хозяевами, но не знал, правильно ли это сделал? И есть ли у кладбища хозяева? Надежда Павловна «упоминала», что хозяева благосклонны были. «Хозяева», значит, не один. А сколько? Два, три, десяток?

Не торопясь, но и не прогулочным шагом, Тим дошел до первого перекрестка и положил на землю несколько конфеток. Ему подумалось: коль скоро люди приносят на поминки сладости, значит кому-то это нужно. Сейчас же он хотел угостить не кого-то конкретного, а того, кому захочется, поэтому и положил, так сказать, в общественной зоне.

Он дошел до могилы мальчугана. Оставленных недавно конфет у памятника не было. Он вытащил из пакета все, что у него было, открыл коробку с роллом и вынул половинку.

В эзотерическом смысле, кому предназначается эта еда? Духу покойника? Тим помнил, что на поминках, когда кладут любимые покойным конфеты у памятника, всегда говорят «принес тебе твои любимые конфеты», как бы обозначая, что угощение для конкретного духа. А сейчас он у могилы незнакомого мальчика, что тот любил есть при жизни, Тим не знал. Но и принес еду не просто так, а в обмен. Оставить у памятника и уйти, а дух все сам поймет? Но какой тогда в этом всем смысл? Если и делать что-то, то формулировать этот самый смысл. Твердо и четко, без разночтений.