– Прими подношение и помоги мне спасти человека от гибели, – сказал Тим.

Положил еду возле памятника. Открыл бутылку с водой, вылил половину на могилу, бутылку поставил рядом с первой половинкой ролла.

Подул теплый ветер, Тим почувствовал, как тревога разжимает тиски. Сердце перестало трепыхаться как раненный воробушек. Ему стало спокойнее.

Он рассказал мальчугану про Степана, описал его симптомы и боль, которую тот испытывает. Про свои ощущения и опасения. Говорил долго, хотя мог рассказать все кратко, в пяти-шести предложениях. Но он подробно останавливался на каждой детали, которую вспоминал: как парень тяжело перемещался между креслом и кушеткой, как морщился от боли, боялся сделать шаг. Как его глаза были плотно закрыты, а потом он расслабился, едва Тим коснулся его живота. У Степана не было сил бороться с болью, она доедала его, и сил уже совсем не осталось – Тим видел, что парень не только носки не надел, но и белье, под штанами не было резинки трусов, а от тела пахло застоявшимся потом. Всего этого можно было не говорить, и так ведь понятно, что случилось и чем можно (и нужно) помочь. Но Тим был уверен: мальчуган хочет его выслушать, хочет пообщаться. Вдруг подумалось, что не хватает свечей, они могли бы сделать эту беседу уютнее. А еще мешали люди – то и дело кто-то проходил мимо и голос приходилось понижать, чтобы никто не решил, что Тим сумасшедший. С другой стороны, на кладбище ведь принято разговаривать с памятниками…

Он попрощался с мальчуганом, оставил вторую половинку ролла и пошел навестить Надежду Павловну. На ее могилке было чисто и аккуратно, только сухая трава опять откуда-то взялась. Он вынул пачку печенья, развернул, выложил двумя стопками возле памятника; пакетик с кормом и сушки убрал в карман, собрал мусор.

У перекрестка он остановился. Конфет не было.

Бродячий пес стоял у могилы мальчугана, доедал ролл. Тим раскрыл пакетик с кормом так, чтобы пес мог съесть, оставил на земле. Пес это увидел, без опаски подошел и в три маха слизал все влажные комочки. Пустую упаковку Тим убрал в пакет с отходами. Сушки высыпал тут же, но псу они по душе не пришлись.

– Спасибо за помощь, – искренне поблагодарил Тим.

И ушел, не оборачиваясь. Сердце у него не болело.

***

Не успели вы спасти мужичонку, скончался.

Тим терзал компьютер, пытаясь извлечь историю, которой в нем еще не было. Записи в карте Степана Жукова окончились накануне вечером на вызове «Скорой» с последующей госпитализацией, а после – только запись о смерти, без деталей и посмертного диагноза. Был человек и не стало, о причинах когда-нибудь расскажут.

– Доктор, я могу войти?

– Дайте мне несколько минут, компьютер висит, я вас приглашу, – ответил он.

Пациенты сегодня как на подбор – невероятно вежливые и от того бесячие, оторваться не на ком. Тим вообще-то не практиковал выпуск пара на больных людях, но среди его визитеров и здоровых было достаточно. Молодые парни с пороками сердец, которых не было (пороков, а не сердец, конечно же), дабы избежать службы в армии; дамочки, обнаружившие у себя тахикардию и упорно не признающие, что это может быть результатом их неправильного образа жизни. Мужики в теории тоже могли бы прийти и пожаловаться на то же самое, но им, как правило, на здоровье пофиг. Ну, стучит сердце и стучит. Оно и должно стучать в принципе.

И все же, что с тобой произошло, Степан?

Обследование не выявило сердечных сбоев. Вообще ничего, даже отеков. Здоровый молодой человек умирал от болей и разрушительного воздействия, которое ни обнаружить, ни предотвратить не получилось. Так бывает, конечно, особенно с путешественниками, подцепившими редкую инфекцию или подселившими к себе паразита. Но судя по истории болезни последние месяцы Степан только и пытался выяснить, что с ним не так.

Тим сделал себе выписки. Анализы, ЭКГ, эхо сердца, УЗИ брюшной полости, рентген, КТ легких (и как, интересно, без легочной симптоматики удалось попасть на обследование?) – все в норме. Придраться не к чему.

«Также, как и у меня, – подумал Тим. – И тем не менее, я вижу старушку и даже выполняю ее поручения!»

Тиму пришлось оставить свои изыскания и начать прием, поскольку график был плотный, а пациенты нетерпеливы. Некоторые из них пришли только за тем, чтобы выписать лекарства, а с чертовой шайтан-машиной требовалось еще воевать.

Время приема посетителей пролетело быстро, в половине девятого Тим закрыл последнюю карту на сегодня. Завтра – целый выходной.

Он вышел из больницы и захотел прогуляться – нужно разгрузить голову. Он собирался выйти на проспект, по нему до набережной, заглянуть в любимое кафе, взять стаканчик кофе и не торопясь дойти до метро. Но вместо этого отчего-то свернул в небольшой парк, куда обычно не заглядывал. А тут красиво! Деревья давно распустились, кустарники обросли густой листвой. Фонари хоть и были уже включены, но сделай шаг в сторону – и полный мрак. Глубокие тени затаились вдоль тротуара, но при желании можно их обойти и остаться на светлой стороне. Воздух в парке прохладный, не больше пятнадцати градусов. Тим спрятал руки в карманы. Да, стаканчика с кофе не хватает.

Завидев впереди на лавочке сухонькую сгорбленную старушку с букетиком полевых цветов, Тим даже не удивился.

– Добрый вечер, – сказал он, приблизившись, и присел рядом.

Кто же подношение соленое дает?

– Никто не делает готовых к употреблению роллов с курицей – да с чем угодно – без соли.

А соль – она для потусторонних сил губительна, не зря же в фильмах, чтобы спастись от нечисти, рисуют толстым слоем соли защитные круги. Можно было догадаться и самому.

– Я не знал.

Теперь знаете. Жалко мужичка-то, не спасся.

– Да, жалко. Не успели довезти его до больницы.

Если бы вы не сомневались в себе и отправились, не откладывая, как говорено было, то успели бы, спасли бы. Время на минуты шло, какая-то пакость на него напала и со свету сживала. Теперь уж не выяснить, да и ни к чему.

В урну беззвучно упал букетик цветов. Прохожих не было, но Тим все равно смотрел не на Надежду Павловну, как будто у него был собеседник, а прямо перед собой, в темноту.

– Я все сделал не так? – снова задал вопрос Тим. Он сам не заметил, как втянулся в разговор.

Для того, чтобы порчу тела от человека отогнать, недостаточно прийти на кладбище и покормить покойников. Нужно все сделать правильно. Да вот только вы не знаете же как правильно, а я вам и не подскажу. Вам надо выяснить это самому.

– Я не хочу этим заниматься, – ответил Тим. – Я вообще не понимаю, зачем я вчера пошел на кладбище… Но я уверен, что патологоанатом найдет причину смерти. И сильно сомневаюсь, что у Степана на ребрах будут выцарапаны пентаграммы.

Конечно найдет, а как же без этого. Любое воздействие развивает то, что в организме есть. Если вы ожидали, что от ведьминого сглаза у него в требухе котел заведется с перьями и петушиными когтями, то напрасно. А вот обращаться к силам не умеючи и не знавши – чревато. Можно разбудить совсем не те, которые стоит беспокоить.

Тим не стал дальше слушать. Он вообще не был уверен, что кого-то слушает. Вероятнее всего, эта бабка ему просто мерещится, а не является на самом деле и разговаривает с ним.

Он одернул себя и потряс головой.

Что значит «может быть»? А как иначе-то?

Тим встал, усмехнулся и пошел своей дорогой.

***

Он сделал несколько звонков и узнал, что прощание со Степаном состоится в ритуальном зале морга клинической больницы № 1 имени Пирогова. Пришлось взять отгул, сославшись на подозрение на вирусную инфекцию. Заведующий отделением фыркнул в телефон, мол, неужели не знаешь, какие у нас теперь болезни в почете, а какие нет, но препятствовать не стал.

Тим приехал к началу службы, занял место в последнем ряду с людьми, которые совсем не выглядели так, словно сейчас зарыдают. Скорбный зал был на самом деле скорбным: черная плитка на полу, пересеченная белыми линиями, черные занавеси, тускло-желтые стены. Посреди помещения – черный мраморный постамент, на нем покоился темно-вишневый гроб с венком белых роз. Пришедшие проститься стояли полукругом, в первом ряду, скорее всего, родственники. В зале было душно, все молчали, кроме распорядителя похорон, который вполголоса разговаривал с невысокой женщиной в черном платье, держащей за руку маленького пацана лет семи.

Гроб был открыт. Тим не узнал своего пациента: его как будто раздуло, грудь и руки стали заметно больше, чем при жизни, а сам он получился какой-то квадратный, словно натянут на каркас – последствия бальзамирования. Лицо не выражало абсолютно ничего: самый глубокий в мире сон – прямо в бесконечность.

Церемония началась с опозданием в десять минут и завершилась к одиннадцати. Тим не понимал, что его сюда притянуло. Он выслушал длинные речи друзей Степана, которые корили себя за то, что не прислушивались к его жалобам последние полгода. Потом выступала мать (распорядитель представил ее по имени – Полина Викторовна), она через слово просила прощения у сына. А в самом конце своей речи подняла голову к потолку и обратилась к кому-то:

– Сашенька, сынок, помоги братику, возьми его под свое крыло. Покажи, как там все. Очень тебя прошу, миленький.

Последней говорила та самая женщина, которая держала за руку пацаненка. Она сказала совсем немного, и все это время ребенок пытался вырваться и убежать, но мать не отпускала его побелевшими от напряжения пальцами. Обращаясь к покойному, она говорила «брат», значит, это были сестра покойного и его племянник. Мальчик рвался к отцу – высокому, крепкому мужчине чуть за тридцать с красивым породистым лицом и пухлыми губами, которые он постоянно облизывал – гипергликемия, нервный тик? Тот почти все время пялился в телефон и часто вздыхал, лишь изредка посматривая на рвущегося к нему парнишку, но никак не реагируя. Рядом с ноги на ногу переминался еще один пацан, едва ли сильно старше. Значит, у сестры Степана двое детей.

Судя по всему, своей семьи у Степана не было.

Ехать на кладбище Тим, естественно, не собирался. Хотел улизнуть незаметно, но не вышло: сначала открыли дверь и вынесли гроб, а затем пригласили тех, кто поедет провожать Степана в последний путь.

– Кто не поедет на кладбище, оставайтесь в зале, пожалуйста, мы выдадим вам визитки с датой и временем проведения поминального обеда, – сообщил распорядитель, дородный мужчина лет сорока с таким блестящим лицом, словно только что снял с него блин.

Вместе с ним осталась женщина лет сорока с очень неприятной внешностью. На горбе носа – мокрая болячка, губы большие, расхлябистые, неаккуратно накрашенные лиловой помадой. Траурное платье поношенное, открытые замшевые туфли – пыльные, на каблуках – грязь. Но самое неприятное – это взгляд. Она смотрела на Тима так, словно он пришел к ней в дом и спросил, в какой угол ему помочиться.

– Чего вылупился? – процедила она. Голос у нее был сухим и скрипучим.

Тим не ответил. Женщина заглянула ему за спину, убедилась, что все посетители ушли. Раскрыла сумку, достала белое вафельное полотенце и протерла постамент, на котором стоял гроб. Сложила полотенце конвертом, упрятала обратно в сумку и поперлась к выходу.

– Уйди с дороги, – рявкнула она.