– Преступник боялся, что его отыщут по почерку, и потому прибегнул к печатным буквам. Смею также предположить, что он не окончил полный курс гимназии, поскольку допустил явные ошибки в трёх предложениях: неверный род существительного – «un rencontre». Слово «rencontre» – женского рода, должен стоять артикль «une». Стало быть, верно: «une rencontre». Далее – отсутствие обязательной стяжки «à le jardin public». Во французском предлог «à» с артиклем «le» сливаются в «au». Правильно было бы «au jardin public». Подпись «Ta Natalie» соответствует «Твоя Натали», но французы написали бы имя иначе – «Nathalie».

– Возможно, у него за плечами шестилетняя прогимназия, а у меня – только четырёхклассная. Потому я и не силён во французском. Что ж, выходит, злодей не из богатой семьи. Вероятно, из мещан.

– Перво-наперво следует выяснить, какая такая Наталья водила знакомство с убиенным.

– Сейчас не самое лучшее время расспрашивать отца покойного.

– Ну тогда стоит поговорить хотя бы с его младшей сестрой. Девочка, насколько я знаю, в пятом классе женской гимназии учится. Авось ей что-нибудь да известно.

– Вряд ли мы отыщем её на уроках. В семье горе. Наверняка все к похоронам готовятся. Не хочется их беспокоить.

– Тогда побеседую с прислугой. Но сначала велю городскому садовнику спустить пруд. Вдруг нож и найдётся.

– Буду ждать от вас вестей, Макар Остапович. Мне пора на службу. Удачи вам!

– Благодарю!

IV

– А я вижу, мил человек, ты совсем заработался.

– Что? Простите, вы ко мне адресуетесь?

– В комнате, кроме нас, никого и нет. Стало быть, к тебе.

– Я попрошу вас обойтись без амикошонства.

– Без чего?

– Без фамильярностей. «Амикошонство» происходит от французских слов «ami» – «друг» и «cochon» – «свинья».

– Вот-вот, стало быть, я не ошибся: французский ты знаешь, но не так, чтобы уж был в нём докой. В записочке, переданной мальчишкой теперь уже покойному отставному поручику Миловидову, ты допустил три ошибки. Оно и понятно: прогимназия – не полный гимназический курс. А сорванец этот, торгующий газетами на углу Александровской и Театральной, узнав тебя, сегодня утром прибежал ко мне. Ажно двугривенный малец от меня получил. А его, шалопая, соседка Миловидовых запомнила, потому я его и отыскал. Да и как не запомнить беса! Рыжий, как огонь, и конопатый. Ты бы лучше выбрал кого-нибудь другого, не столь приметного.

– Я не пойму, господин полицейский, в рассуждении чего вы распространяетесь. Потрудитесь перейти на официальное обращение и объяснить цель вашего весьма бесцеремонного визита.

Поднебес вынул малые ручные цепочки и велел:

– Руки давай! Ты задержан! Дальше тебе всё судебный следователь Майер поведает. Он целый коллежский советник. И не только гимназию, но и университет в Петербурге закончил. Да и «Чёрная Мария»^[7] давно у входа стоит. Лошадки устали, стражники маются. Поехали.

– Могу я узнать, в чём меня обвиняют?

– В убийстве Захара Несторовича Миловидова. Негодяй он был, этот отставной поручик, каких свет не видывал, но что будет, если всех подлецов начнут резать без суда и следствия?

– Земля очистится, и дышать станет легче.

– А вот здесь я с тобой решительно не согласен: кто ты такой, чтобы определять, кому на тот свет пора, а кому нет? Для этого люди и придумали закон.

– Да только не всем он писан. Отец Захара ещё в свою помещичью бытность довёл крестьян села Приютного до восстания. А потом, после его подавления, лично сёк провинившихся. Три человека экзекуций не выдержали и скончались. Думаете, ему что-нибудь за это было? Губернатор, несмотря на жалобы крепостных, и ухом не повёл. А после февральского манифеста 1861 года он деревеньку продал и в Ставрополь перебрался. Теперь вот этот палач – губернский предводитель дворянства. Голубая кровь!.. Но я искренне заявляю, что к убийству подлеца Миловидова никакого отношения не имею.

– Да что ты? А ты, случаем, не анархист? Дома ничего запрещённого не держишь? Надеюсь, хватило ума избавиться от разного рода бунтарских книжек и прокламаций? А то ведь сегодня обыск у тебя намечается. А там, не дай бог, ещё и нечаевщиной^[8] запахнет, а? Ежели жандармский ротмистр в дело вмешается, то дело по убийству Захара Миловидова примет совсем иной оборот, и вряд ли присяжные тебя пожалеют… Что молчишь? Я смотрю, ручонки-то затряслись. Стало быть, прокламации отыщутся, да? Ты покури – полегчает… Только я для спокойствия сначала оковы на твои запястья наброшу. А то вдруг в окно сиганёшь, а? Кто знает, что у тебя на уме? Парень-то ты молодой, прыткий.

– Фантазийная у вас элоквенция.

– Что-что?

– Мастак вы фантазировать… Один незнакомец остановил меня на улице и спросил, не хочу ли я заработать три рубля всего лишь за то, чтобы передать конверт Захару Миловидову. Я согласился. Деньги взял, а потом испугался. Мало ли что там может быть написано? Я вскрыл конверт, а в нём на французском языке записка. Худо-бедно я в тексте разобрался и понял, что здесь дела сердечные и страшного ничего нет. Только смутила меня одна вещь: записка подписана некой Натальей, а посылает её бородатый бугай лет сорока. Дабы не навлечь на себя беду, отстегнул мальчишке полтинник, сказал, в какую калитку надобно постучать и кому передать послание. Мне пришлось купить новый конверт и вложить в него записку. Так что никого я не убивал.

– А с чего это незнакомец обратился именно к тебе? Но дело даже не в этом. Ты, дружок, на чём отставному поручику посланьице нацарапал? А? Думаешь, я совсем бестолковый?

Полицейский взял со стола несколько листков и, сунув их под нос молодому человеку, сказал:

– Видишь, вот она, бумага-то бланочная. Это не веленевая и даже не мелованная. Чернила по ней растекаются сильнее. Вот я и догадался, откуда ты полоску отрезал. Только надо было ещё и укоротить её, а ты не догадался. Умишка не хватило. И потому записка твоя – ровно в длину казённого бланка. А таковых в этом ведомстве полно. Так что пошли. Папироска-то у тебя совсем потухла. Пора, брат, пора. Каторга ждёт.

Глава 2
Запах карболки и лип

25 июня 1894 года^[9], Париж

Июньскую жару на улицах французской столицы, казалось, можно было потрогать – она висела между карнизами и бельём, дрожала над булыжниками, пресыщенная пылью и запахом липового цвета. На рю дю Фобур Сен-Дени, где стоял четырёхэтажный корпус больницы Мюнисипаль де Санте, въехала больничная карета.

Дверцы распахнулись. Санитары вытащили из кареты носилки. Мужчина лет сорока прижимал руку к груди. На сером одеяле темнело кровавое пятно. Сухие губы едва заметно дрожали. Он морщился от боли, пока его несли по коридору, пахнущему карболовой кислотой и йодоформом.

– Осторожно. В перевязочную, – распорядился Поль Реми – высокий доктор с аккуратными усами.

Клотильда уже приготовила в перевязочной таз с водой и полотенце. Стройная и красивая сестра милосердия двигалась без суеты, а в её умных глазах читалась готовность поступиться собственным счастьем ради спасения страждущих. Впрочем, именно в этом самопожертвовании её счастье и заключалось. Тонкие пальцы с одинаковой уверенностью умели держать иглу и руку умирающего.

– Имя? – коротко спросил Реми, наклоняясь к раненому.

– Франсуа… – шёпотом выдохнул тот. – Франсуа… Дюбуа.

– Возраст сорок… сорок пять, – пробормотал медик, уже разрезая ножницами запылённый сюртук. – Сестра Клотильда, спирт. Снимаем рубаху. Стетоскоп.

Врач коснулся краем ладони лба мужчины – тот пылал жаром. Между третьим и четвёртым рёбрами, ближе к левой подмышечной линии, зиял кровавый прокол. Бедняга хрипел. На губах выступала пена.

– Сестра, – тихо сказал врач, – сосущая рана груди. Есть риск гемоторакса и раннего заражения плевры. Давящая повязка. Карбол, три процента. Подготовьте перевязочный материал и йодоформ. Будем дренировать, если потребуется.

– Да, доктор. – Клотильда уже прижимала чистую марлю к ране. – Пульс нитевидный. Дыхание поверхностное.

– Ещё, – Реми указал на стеклянную бутылку, – подогрейте. И позовите сестру Бланш: пусть принесёт стерильные инструменты. – Он наклонился к уху пациента. – Месье Дюбуа, вы меня слышите?

Губы раненого шевельнулись, и пальцы судорожно зацепились за край одеяла, но он кивнул.

– Слышит, – откликнулась Клотильда. – Пульс слабеет…

– Вижу. Держите повязку. – Врач поднял голову. – Если начнётся кровохарканье – сразу ко мне. Я буду у телефона.

– Сообщите в полицию? – тихо спросила она.

– Да. Пусть знают. Это не дуэль на набережной. И запишите: «Франсуа Дюбуа, сорока – сорока пяти лет. Привезён больничной каретой. Осмотр: проникающая рана грудной клетки слева, межрёберная. Пульс слабый, дыхание поверхностное. Риск инфицирования высокий».

– Как часто менять марлю?

– Каждые десять минут или по насыщению. И дайте ему немного воды – смочите губы, не больше.

– Доктор, вы думаете… – Она подняла глаза. – Он выдержит ночь?

Реми помолчал, а затем развёл руками:

– Мы сделаем всё. Но с такими ранениями обычно живут семь-восемь дней. Плевра заражается, развивается эмпиема. К третьим-четвёртым суткам лихорадка и интоксикация нарастают. Часто – сепсис, дыхательная недостаточность. Поэтому важны чистота и покой. А ваша бдительность – это половина лечения.

– Я не буду сменяться, останусь у него на ночь.

– Вы очень добросердечны.

Реми стянул тонкие каучуковые перчатки, швырнул их в таз с мыльной водой и направился к телефонному аппарату, висевшему на стене.

Врач покрутил рукоять аппарата и приложил к уху трубку.

– Соедините меня с префектурой полиции… Префектура?.. Дайте пост десятого округа. Доктор Поль Реми, больница Мюнисипаль де Санте на рю дю Фобур Сен-Дени. Срочно.

В трубке потрескивало, как в камине. Сначала послышалось «Алло», затем другой голос – чуть усталый, с сухой командной ноткой выговорил:

– Дежурный бригадир^[10] Мирлес. Слушаю вас, доктор.

– Бригадир, к нам поступил пациент с проникающим ранением в грудную клетку. Мужчина, назвался Франсуа Дюбуа, лет сорока двух. Привезён только что каретой.

– Откуда его забрали? На какой улице? – справился полицейский. – В каком районе?

– Со слов санитаров: Латинский квартал. Улица… – Реми на секунду задумался, – Рю Серпант. Это в Шестом округе, в районе Сен-Мишель. Неподалёку от мастерской переплётчика.

– Время?

– Около тридцати минут назад раненого заметили, а через двадцать доставили. Сейчас он у нас.

– Свидетели есть?

– Был какой-то студент. Он вызвал карету. Имени не записали, к сожалению.

– Состояние пациента? Сможем допросить?

– Сегодня вряд ли, – выдохнул доктор.

– При нём что-нибудь нашли? Бумаги, кошелёк, оружие?

– В кармане сюртука лежал свёрнутый вексель на сто тысяч франков банка «Лионский кредит».

– На сто тысяч? – поперхнулся полицейский.

– Да, на предъявителя. Я внесу его в опись. Ещё кружевной платок, женский, с двумя буквами «H» и «С». Оружия нет. Одежда изрядно перепачкана, шляпа – помятая фетровая. Сигареты, спички, ключ…

– Сто тысяч… Вот же как! Ждите инспектора.

Реми повесил трубку и вернулся в перевязочную. Сестра Клотильда сидела у изголовья раненого, положив пальцы на запястье пациента. Пульс под ними едва прощупывался. Её лицо застыло, и только в уголках губ залегли едва заметные морщинки от волнения.

– Он хотел что-то сказать, – шепнула она. – Я не разобрала слова. Как будто «мама» или «дом».

– Пусть не тратит силы, – сказал Реми. – Если проснётся, то давайте воды по капле. Наблюдайте за дыханием и цветом губ. Это очень важно.

Врач взял стетоскоп и приложил к грудной клетке несчастного, которая поднималась всё медленнее и тяжелее. В наступившей тишине ему отчётливо слышался звук, похожий на скрип сухого снега, это был шум воспалённой плевры. Доктор вышел.

Прошёл час. Сестра по-прежнему сидела у постели Франсуа. Она привычно достала из стерилизационного барабана свёрток с марлей и умело сменила пропитавшуюся кровью повязку. На лбу раненого, иссечённом глубокими складками, выступили капли пота. Аккуратные французские усы не вязались с его широкими скулами и носом с лёгкой горбинкой. На кисти левой руки белел короткий шрам. За ухом виднелась небольшая родинка.