VOGUE. История журнала, ставшего «библией моды» (страница 2)
Тюрнюр обладал всеми несовершенствами настоящего джентльмена. На фото мы видим мужчину плотного телосложения с бочкообразной грудью и квадратной нижней челюстью. Но благодаря очаровательным манерам его считали интересным мужчиной. Он был общительным, любил хорошо проводить время и не боялся финансовых рисков. Такое сочетание кто-то может счесть опасным, способным отразиться на благосостоянии семьи после его смерти.
Это не значит, что Тюрнюр был воплощением праздности и уверенности в том, что ему все принадлежит по праву рождения. Ярый сторонник элитизма, он, судя по отзывам, был галантен и презирал грубые выражения. Он открыто и с энтузиазмом поддерживал борьбу за права женщин и движение суфражисток и взял за правило платить справедливое вознаграждение сотрудницам своих журналов.
В самом деле, в Art Interchange и Vogue впервые появились редакторы-женщины. Женщинам даже позволяли управлять сотрудниками-мужчинами. Женскому персоналу изданий Тюрнюра достаточно хорошо платили, чтобы сотрудницы могли содержать себя без помощи мужей, и это было необычно для того времени. Когда одна из сотрудниц ушла от мужа, на свое жалованье она смогла обеспечивать себя и маленького ребенка и даже нанять прислугу. Необычайная роскошь в 1900-е годы.
Тюрнюр был участливым человеком. Однажды, когда серьезно заболела молодая сотрудница журнала Вулмен Чейз, он нарушил все существовавшие на тот момент условности и отправился в пансион, где та жила. Когда хозяйка сообщила Вулмен Чейз, что пришел ее работодатель, та едва не потеряла сознание от ужаса, думая, что ее уволят. Но Тюрнюр ждал девушку в общей гостиной с банкой домашнего супа. Вид у него был потрясенный. «Мы с женой подумали, что это будет для вас более питательным, чем еда в пансионе»[4], – застенчиво объяснил он. Хотя это кажется мелочью, но Тюрнюр тем самым нарушил в высшей степени строгие установки нью-йоркского общества.
Старые деньги vs новые деньги
К началу золотого века нью-йоркские семейства со старыми деньгами оказались связаны между собой сложными семейными узами. Они жили на Пятой авеню, где отстроили городские резиденции, и занимали особняки из коричневого кирпича, про которые писательница Эдит Уортон написала, что они покрывают Нью-Йорк, словно застывший шоколадный соус[5]. Но все же мир вокруг них менялся.
За 18 лет до рождения Vogue состоялся бал-маскарад, вошедший в историю как дурное предзнаменование. Этот праздник, впоследствии названный «балом хвастунов», состоялся в Delmonico’s, самом модном заведении города. В списке приглашенных были представители семей как со старыми деньгами, так и с новыми. Рискованная затея, потому что смешивать эти две группы считалось святотатством. Устроители бала не догадывались, что их дерзкое решение пригласить одновременно нью-йоркскую знать и наглых нуворишей спровоцирует практически гражданскую войну в обществе.
Ньюйоркцы со старыми деньгами пришли в ужас, обнаружив, что танцуют кадриль вместе с Хвастунами (так они называли обладателей новых денег), которых они считали выскочками без корней или прав на Нью-Йорк. Одна влиятельная дама мрачно предрекла, что скоро место человека в обществе будет определяться не по праву рождения, а по числу миллионов у него на счету[6].
Дама оказалась проницательной, и нувориши – магнаты со Среднего Запада Вандербильты, Карнеги, Фрики и Меллоны – были зачастую намного богаче и активнее, чем их соперники со старыми деньгами. Им принадлежали огромные имения, простиравшиеся за границы штатов и выходившие за рамки воображения. Сколотив огромные состояния благодаря железным дорогам и сталелитейным заводам, они хлынули в Нью-Йорк, чтобы завладеть последним американским рубежом – не просто Манхэттеном, а элитным образом жизни.
Так как в США не существовало института пэрства, понятно, что размер семейного состояния стал мерилом социального статуса. Без европейской табели о рангах, способной отсечь лишних, в высшие эшелоны общества проникали все, кто смог составить состояние. В годы, последовавшие за балом Хвастунов, страхи ньюйоркцев со старыми деньгами о пришествии нуворишей только нарастали. С этим надо было что-то делать, поэтому сама миссис Астор назначила себя хранительницей старого Нью-Йорка, его обычаев и причуд.
Урожденная Кэролайн Уэбстер Шермерхорн, миссис Астор сама была наследницей миллионного состояния. Вырастив пятерых детей, эта дама начала искать для себя новое занятие. Она решила, что ее истинное призвание – в защите установившейся иерархии от орд выскочек, желающих в нее проникнуть. Темноволосой, мощной, уверенной в себе миссис Астор было уже за 40, и она продолжала придерживаться строгих викторианских правил. Ее положение в обществе, обеспеченное принадлежностью к двум самым могущественным семействам Нью-Йорка, было гарантированно, и она сумела стать грозным стражем ворот.
В 1892 году, когда вышел первый выпуск Vogue, прессе было объявлено, что бальный зал в особняке миссис Астор на Пятой авеню может вместить только 400 человек. Это означало, что приглашенные принадлежат к сливкам нью-йоркского общества. Был ли более удачный способ избавиться от нуворишей, чем отказать им в приглашении на лучшие приемы? Вскоре это число стало нарицательным, и Четыре сотни начали символизировать количество избранных, чей традиционный статус-кво можно было признать социально приемлемым.
Артур Тюрнюр был союзником миссис Астор. Он сам входил в число Четырех сотен и принадлежал к тем, кто искал способы усилить классовое разделение. Его вступительное «Заявление» в первом номере Vogue наполнено множеством смыслов. В нем он то льстит старым ньюйоркцам, то намекает на более низкое положение как тех, кого прозвали Хвастунами, так и устаревшей европейской аристократии:
Американское общество является самым прогрессивным в мире, самым здоровым и самым милосердным. Оно быстро распознает, быстро принимает и быстро осуждает. Оно свободно от деградировавшей и косной знати. Его аристократизм в высшей степени исполнен здравого смысла и сформировался естественным образом[7]