Наталия Яронская: Портрет одалиски

Пролог

Все началось с пустяка: у Софии украли кошелек.

С тех пор произошло убийство, афера, погоня и пожар, ее дважды пытались убить.

Но что за число такое два? Бог любит троицу.

София стояла посреди ночной улицы. У нее мерзло лицо, мучительно болела лодыжка, подвернутая в неравной схватке. Кровь стучала в ушах, в висках, в груди, во всем онемевшем теле. Вокруг под свист и вой ветра танцевала снежная метель.

Целый город закрыт холодной тьмой, завален снегом. Каждый далекий звук – крик флюгера, хлопок ставен, скрип вывески – раздавался в ночном воздухе печальным предзнаменованием, от которого дрожала душа.

Нервы были напряжены до крайности. Вот уже в тенях мерещился лохматый, кривляющийся черт, который только ждет часа, как выпрыгнуть и унести ее…

Ах, только бы это оказался черт! С ним хоть договориться можно. Кузнец Вакула договорился, и она сможет. Уж лучше попасть на зубок к нечистому, чем к тем, кого София дожидалась в полуночный час. Эти отчаянные головорезы уже убивали и готовы убить снова за те два свертка, которые она держала в руках…

Жутко давило под сердцем.

В свете далекого фонаря вынырнула одинокая фигура и опять исчезла во мраке.

София напряглась, как перед прыжком в пропасть.

Давно пора.

Часть I. Как София породнилась с великими

Три дня назад

На черной двери крупно, белыми буквами, значилось: «Фотографiя В. Ф. Бражниковъ».

А ниже, мелко, черными буквами по белому листу: «Колокольчикъ сломанъ. Стучите!»

София стушевалась повелительного тона записки и постучала тихонько. Из квартиры зашуршало домашними туфлями, свистнула дверь от сквозняка и скрипнул паркет, но никто не открыл.

Всякий воспитанный человек мучается от своей деликатности. Перед глазами Софии вдруг вырос образ ее гувернантки – личности, напрочь лишенной этого свойства. Бум! Бум! Бум! Грохотал ее кулак о двери в детскую. Хлипкие баррикады из стульев сотрясались от ударов, а люстра звенела, когда в комнату врывался низкий голос: «Ну! Что вы там затеяли? Сейчас Прохора позову, дверь выломаю! А?!».

Звали гувернантку Анна Генриховна, а за глаза – немецкий черт. Такой попробуй не открой! Замучаешься, кости собирая.

София застучала усерднее.

Дверь притворилась на ширину железной цепочки. Из проема выглянула встревоженная барышня с заостренным личиком и носом-пуговкой. Голодно и тоскливо смотрели ее большие глаза, каждый размером с серебряный пятак.

– Я к Василию Феодосьевичу.

– Федосеевичу. Не принимают.

– Да как же так? Я от Оли Кудрявцевой. Она вчера сюда приходила к шести часам, договориться за меня. Вот и я тоже пришла. Фотографироваться.

– До полудня у нас закрыто, – барышня попыталась закрыть дверь, но София уже втиснулась в проем. – Василий Федосеевич отдыхает. А после – милости просим.

– Ничего не понимаю! Мне Оля сказала ровно в девять, – София достала из кармана сложенный листок бумаги. – Вот, у меня от нее рекомендация есть, возьмите…

– Барышня, сегодня заговенье¹. Кто будет с утра трудиться? Вы, видно, что-то перепутали.

– Как я могла перепутать!.. Послушайте, это очень срочно и мне очень надо.

– Сожалею, – туфля девушки медленно, но решительно оттесняла из дверного проема сапожок Софии. – Приходите позже.

– Ай!.. Пустите ногу!

– Лизавета! – окликнул за дверью мужской голос и вновь послышалось шарканье домашних туфель. – Откуда такой ужасный шум? Это становится невыносимо! Ты не сказала, что я не принимаю?

Лизавета – так, видимо, звали барышню – сверкнула на Софию взглядом, полным горячего упрека, и прибавила почти умоляюще:

– Уходите, прошу вас! Если вы продолжите шуметь, он рассердится.

В глазах барышни сгустился такой ужас, что София смутилась. Наверное, от гнева Василия Федосеевича и вправду должно произойти что-то страшное. Схватит треногу и начнет буянить. Или со злобы съест последние блины перед постом, и этой бедной Лизавете ничего не останется.

София машинально убрала рекомендацию в карман. Там захрустел билет на конку², фантик от конфеты и квитанция из ломбарда. И ни одной ассигнации.

Даже самого деликатного человека излечивает от этого недуга пустой карман. София опомнилась и в последний момент сунула нос в жалкую щелочку, которая осталась от дверного проема:

– Василий Федосеевич, вы меня слышите? Я София Камнеева, подруга Оли Кудрявцевой. Она должна была обо мне сообщить…

– Ну что за глупое упорство! – рявкнул мужчина из-за двери. – А, впрочем, черт с вами! Лизавета, отправь в приемную, и пусть ждет.

Софию пропустили. Лизавета проводила ее в небольшую комнатку с ширмой и синим бархатным диваном, полинявшим до белизны. Напротив стоял столик, на котором возвышалось уродливое кашпо в виде цапли. В ее фарфоровых глазах застыло жалобное, немного туповатое выражение.

Цапля удивительно напоминала Лизавету.

– Ждите, пока вас позовут, – сказала барышня.

Она промокнула мокрые глаза и дрожащие губы кружевным платочком, напоследок взглянула с обидой и ушла, прихрамывая на правую ногу.

За ширмой виднелась приоткрытая дверь, оттуда доносился сухой кашель. Там, видимо, заседал Василий Филосовьевич. Федоносович? Филарентьевич?

В полоске света, ползущего по стенам, кружились клубы табачного дыма. Почти всю поверхность обоев закрывали картины, но София лишь разок глянула на них рассеянно и уселась на диван. Она впервые «искала место» и даже не представляла, какой это ужас. Неудивительно, что родители Даши так горько плакали, когда та устраивалась гувернанткой к Вислоушкиным. Через год она приняла предложение руки и сердца от старшего сына семейства, счастливого выпускника больницы для душевнобольных.

Чувства родителей очень понятны. Совсем не страшно провести жизнь с дураком. Страшно, что и после смерти ты останешься Вислоушкиной.

Нервы Софии были натянуты до предела. От праздности и тревоги она стала перебирать в уме все свои достоинства, устыдилась бессовестного вранья и пришла к выводу, что зря пришла и отняла время у занятых людей. Но уходить после поднятой суеты уже было неловко.

С ее сапожек, обернутых в мокрые грязные гамаши³, натекло на ковер. София тревожно обернулась на дверь кабинета и шустро убрала ноги под стол. А затем, сделав невозмутимое лицо, стала читать свежий «Петербургский листок» от 7 марта 1897 года. Первая полоса извещала о неудачном вечере во Всероссийском братстве трезвости, члены которого отравились неочищенным самогоном, дебоше в кафе-шантане и барышне, недавно бросившейся в Неву с Дворцового моста… Вот живут же люди! За неделю в столице вскипало столько жизни, сколько их губерния не сварит за целый год.

Пару раз София с надеждой оглянулась на дверь за ширмой, но там все было тихо – даже кашель прекратился. Так прошло десять минут… двадцать…

Цапля равнодушно наблюдала за ее переживаниями фарфоровым глазом.

Когда София уже не выдержала и собралась напомнить о себе, взгляд ее упал на толстую книгу в кожаном переплете. Анна Генриховна часто говорила, что манера Софии хватать чужие вещи в гостях говорит о «порочных наклонностях», и что от настоящей уголовщины ее отделяет только лень и малодушие.

Ну, так она и не в гостях.

Пружинная бронзовая застежка щелкнула и легко отскочила. Это оказался альбом для фотокарточек. Посреди акварельных шишек и порхающих голубок была вставлена карточка девушки возраста Софии, едва за двадцать. Камера запечатлела ее в домашнем халате за завтраком. На столе: кулебяка, сливочник, печенья и булочки с джемом.

София тоскливо вздохнула. Пустота в желудке отзывалась той же болью, что и пустота в кармане, только в животе еще и гудело. Чем дольше она смотрела на довольную барышню, уплетающую булочку, тем больше укреплялась в мысли, что если не закроет глаза, то с ней точно произойдут всякие ужасы.

Она перевернула страницу. Здесь художник изобразил снежную вьюгу и черных ворон. Они вились над головой завтракающей барышни совсем как в небезызвестном романсе.

Барышня лукаво подмигивала и была уже без халата.

София будто бы не удивилась и не испугалась, только стала совсем красная и как-то странно засмеялась. Она пролистала альбом, окинула взглядом картины на стенах и тихо, как вор, покинула ателье.

***

На втором лестничном пролете София села прямо на ступеньки.

– Черный ворон… – бормотала она и все нервно посмеивалась. – Что ты вьешься? Ты добычи не дождешься: не твоя, нет, я не твоя!

Впереди раздался шорох, стук. На нее пахнуло смесью табака, масляных красок и тяжелого одеколона.

– Трагичные песни поете, сударыня!

София подняла голову. Ее с интересом рассматривал господин средних лет – рыжий, щегольски одетый, с гладко выбритым лицом. Оно у него было сглаженное, без выступающих частей и напоминало отшлифованную яшму. Тонкий рот и изгиб бровей придавал этому лицу выражение то ли насмешливое, то ли капризное.

– А вы случайно не от Бражникова? – спросил он.

Господин был неподвижен, но его глаза, юркие и деятельные, быстро ощупывали пространство вокруг: окно с цветными стеклами, ступеньки, прикрытые потертым зеленым ковром, барышню на этих ступеньках…

Тут София заметила, что в глазу у него блестел монокль. И снова, сама не зная отчего, рассмеялась.

Все сейчас казалось безумно, чрезвычайно смешным – и «работа», которой ей предложили заняться, и господин с моноклем, напомнивший ей пингвина, и то, что она сидит на лестнице, как побирушка, без гроша в кармане.

– От него, сударь. Он, оказывается, настоящий мастер натуры (ха-ха!). Очень, очень художественно. А подход какой к украшению: шишки, вороны, голуби… В этом виден замысел. Сразу видно серьезного человека. Подумала даже, сфотографируюсь и маме пошлю (хи-хи!). Да только… не сложилось!

Господин приподнял бровь в вежливом недоумении.

– Похоже, у вас истерика, – он окинул ее любопытствующим взглядом и хмыкнул. – Или же, позвольте мне это дерзкое предположение… Никак Вася вас опоил?

Отчего-то София сразу поняла, о ком говорил этот смешной господин – о фотографе. И таким небрежным, панибратским тоном он произнес свое «Вася», будто речь шла о ближайшем товарище…

Чувство неизъяснимой злобы и горечи наполнило ее.

– Нет. К чему? – София вытерла глаза вязаной перчаткой. – Жизнь меня хорошо пьянит. А вы, значит, друг этого фотографа?

– Помилуйте!.. Какая дружба? У нас с Васей честные торговые отношения.

– Ах, вот как! Значит, вы за этими фотографиями. Что ж, желаю вам всего хорошего. Вам и этому своднику.

– Вася не сводник, он деятель искусства… Ну, и что он вам сделал? Мало заплатил? Или запечатлел вас, гм… в невыгодном свете?

София подобрала юбки и вскочила со ступенек. Будет она еще слушать насмешки и гадости от какого-то развратника, циника и паразита. Уж с этим сразу ясно, что паразит, с его-то увеселительной физиономией!

– Ничего он мне не платил!

Увидев огоньки в глазах смешного господина, София нашла его совершенно несмешным и на редкость омерзительным. Она распалилась:

– Тоже мне, ателье… ха! Ателье… Я в столице всего неделю и уже все поняла. Люди здесь гадкие, и если видят, что ты – провинциалка, так сразу принимают за дуру и простушку. Вчера украли кошелек, и я уже кругом должна. И соседке должна, и домовладелице должна. Она особо гадкая, у нее лицо процентщицы. Ну а сегодня – держи еще пинок от судьбы. Как будто я кошка дворовая… А у меня и так все усы уже вырваны и все бока опалены!

– Вот это игра! – рассмеялся господин. – Монолог достойный драматического театра. Что ж, Сара Бернар Троцкого уезда…

– Ямбургского, – поправила София.

– Да пусть и Ямбургского. Отчего вам в провинции не сиделось?