– Я приехала поступать на высшие женские курсы. А это, между прочим, не какой-нибудь курс для телеграфисток или танцевальная студия, а серьезное дело, с ботаникой и физикой, как в настоящем университете…

– Знаю, знаю! – нетерпеливо ответил господин. – Похвальное устремление. И как, поступили?.. Впрочем, можете не отвечать, все ясно по вашему лицу. Мой вам совет: напишите папеньке с маменькой, пусть вас выручают.

– Я скорее умру, – с мрачным отчаянием ответила София, – я брошусь в Неву с Дворцового моста.

– О! – неожиданно воскликнул господин, и огоньки в его глазах лихорадочно забегали. – Charmant⁴! Сможете это повторить, только еще безутешнее? С надрывом, как про эту вашу… кошку.

– Что?..

Неожиданно господин подхватил ее под локоток и поволок вверх по лестнице, ловко и бодро перепрыгивая через ступеньки и отстукивая ей в ухо речитативом:

– Наша встреча – судьба. Та девица, которая должна была сопровождать меня, сломала ногу. Не отменять же из-за этого удачную сделку! Думал, придется одному вертеться, а тут вы… Да не волнуйтесь, не волнуйтесь! От вас только требуется выглядеть достаточно несчастной и играть со мной на одной ноте… Заплачу больше чем Василий Федосеевич, и даже не придется раздеваться. Ах да! – спохватился господин. – Видел он вас в лицо?

– Нет, – пробормотала София в растерянности, но ноги ее против воли летели по ступенькам, пытаясь поспеть за шустрым господином. – Только эта Лизавета, помощница его.

– Ну, от нее мы как-нибудь избавимся.

Трость незнакомца отбивала неровный ритм по ее ногам, шуршал и хрустел большой прямоугольный сверток, который он сжимал под мышкой. Они бежали по лестнице, и мысли Софии тоже бежали и наскакивали одна на другую, как вагоны поезда, сошедшие с рельсов. Кто этот господин? Что он задумал и для чего ему понадобилась София? И, наконец, почему она все еще несется вверх, а не сбегает вниз, подальше от этой неизвестной, но явно сомнительной затеи?

Ответ на последний вопрос был уже известен. Тем, кому бог не дал ума, дал куража.

Наверху господин немного отдышался, вытер платком взмокший лоб и виски, стряхнул снег с волос и повернулся к Софии:

– Ваша роль вам понятна?

София кивнула.

Понятно было решительно ничего.

– Замечательно!

Он постучал в дверь тростью. Большой стеклянный шар в виде набалдашника заискрился на свету, отливая рубином.

На сей раз открыл косоглазый мужчина с темной бородкой клинышком и подкрученными усами. В зубах у него была трубка, в руке – чашка с какой-то бледной мерзостью, вроде стылого кофе с молоком.

– Василий Федосеевич, любезный мой! – воскликнул господин и так усердно засиял лицом, будто стремился затмить им блеск своей рубиновой трости. – Доброго вам утра. Выглядите прекрасно. Вижу, вы уже расправились со своей бессонницей?

– Доброго, доброго. Помаленьку-с… – Василий Федосеевич уставился на Софию подозрительным косым глазом.

– Мы к вам по деликатному делу, – господин внушительно зашуршал свертком, боком показывая его фотографу. – Пойдемте, не на пороге же говорить.

Василий Федосеевич стряхнул табак в чашку и пустил их внутрь. Лизаветы нигде не было видно, но откуда-то из глубины квартиры слышался звон посуды, плеск воды и громкое шмыганье носом.

Руки у Василия Федосеевича были длинными и болтались, словно деревянные колотушки. Двигался фотограф резко, дышал с тяжелым присвистом и часто вытирал лоб рукавом. Он вел их сквозь уже знакомые Софии комнаты и на ходу оборачивался:

– Чаю, кофе не предложу-с, нет-с. Была тут одна девка, черт знает что вышло. Довела до слез мою новую помощницу, теперь ее не дозовешься… Лизавета! – гаркнул он вдруг сиплым фальцетом. – Лизавета!.. Тьфу! Истеричка. Хоть бы прогулялась к своему хахалю из аптеки за нашатырем, заодно купила бы мне капли… Сердце сегодня расшалилось.

– Мы живем в тревожное время, – бледно улыбнулся господин. – Разве вы не знаете, милейший мой, что все болезни от нервов? Особенно переломы и ожоги.

София кашлянула и прижала к губам вязаную перчатку. Здоровый глаз Василия Федосеевича остановился на ней.

– Позвольте представить вам госпожу Анну Петровну Энгрову… Анна Петровна, Василий Федосеевич Бражников. Лучший фотограф в Петербурге – рекомендую!.. Так, минутку, минутку мне…

Господин завозился со свертком. София отвернулась и принялась изучать апартаменты Василия Федосеевича новыми глазами. Тот провел незваных гостей в комнату за ширмой и здесь, как и в приемной, все стены были увешаны картинами:

Обнаженные женщины в морских волнах, турецких купальнях и красных шторах.

Обнаженные женщины на диванах, оттоманках, скалах и вороных конях.

Обнаженные женщины с попугаями, лебедями, собачками и другими обнаженными женщинами.

Обнаженные женщины смотрят на закат, на морских чудищ и на свое отражение в зеркале.

Обнаженные женщины принимают ванну, пищу, гостей и яд.

Налюбовавшись картинами, София почувствовала зависть к такой многосторонней и остросюжетной жизни, которую вели эти дамы. Она пригляделась к остальной обстановке. Посреди комнаты – квадратный паук на ножках, фотоаппарат. Перед ним голая стена в узорах бежевой штукатурки. Это был единственный пустой угол комнаты.

Остальным же пространством завладела софа и гора пыльных безделушек, которая высилась на ней, под ней и вокруг нее. Посреди всякой шелухи можно было разглядеть старый торшер, фарфоровую куклу, жемчужные бусы, чайный сервиз и свалявшуюся шкуру белого медведя. Рядом с софой стоял стол, а на нем стопками лежали фотоальбомы.

– Готово, – вдруг подал голос рыжий господин и драматическим жестом сорвал бумагу. – Представляю вашему вниманию – «Одалиска в купальнях»!

В свертке оказалась картина в узорчатой позолоченной раме.

На ней обнаженная женщина возлежала на оттоманке в окружении желтых штор. Как требовал того жанр, дело происходило в турецких купальнях. За шторами виднелся закат. Обнаженная женщина смотрела вдаль и ела персики.

– Анна Петровна, отвернитесь! Ах, поздно… Она становится очень сентиментальна, когда видит картины своего покойного дедушки, – пояснил господин фотографу. – Великий был творец, но еще более великий человек…

Выдержал паузу, кашлянул, повертел в руках трость.

– Анна Петровна становится очень сентиментальна, – протянул он выжидательно и любезно улыбаясь.

София поспешно вытащила платок и принялась утирать глаза. Пару раз всхлипнула. Получилось натурально. Она уже испытывала неподдельное горе при виде сытобокой барышни, поглощающей персики.

– Дедушки? – переспросил Василий Федосеевич с недоверчивым интересом, одним глазом поглядывая на Софию, а вторым – будто бы на картину. – А, случаем, фамилия Энгрова не по имени grand artiste⁵ Жана Огюста?

– Именно! Анна Петровна – его единственная наследница по крови. Так уж получилось, что отпрыск великого живописца провел свои лучшие годы в наших краях и – как это, безусловно, водится за молодыми людьми в их лучшие годы – заимел интрижку с одной дамой… из татарского княжеского рода… Но тс-с! Не будем об этом. Ребенка отдали на усыновление, сами понимаете… Бедная, бедная Анна Петровна! Сколько выдержала ее чистая, непорочная душа! С юных лет воспитывалась в черном теле…

Слагал так сладкозвучно, как Чичиков, покупающий мертвые души на развес. София даже успела проникнуться своей горькой судьбой.

– Анна Петровна воспитывалась в черном теле, – повторил господин сквозь зубы.

София засопела еще печальнее и принялась усердно тереть нос платком, будто пыталась согнать с него веснушки.

– К последним годам жизни старый греховодник признал дочь, однако рулетка, женщины, излишества… Ну, вы понимаете. Запутался месье в долгах как в шелках. К счастью, я имел удовольствие знать семью Анны Петровны и обещал ей оказать содействие. Жаль родовое наследие, безумно жаль! Но что поделать? Такая уж судьба!

– Это все очень прискорбно-с… Однако что же, промотался, а картины не продал? – хмыкнул Василий Федосеевич.

– Не мог, рука не поднялась! Даже самый последний картежник, развратник и пьяница иногда вспоминает, что он не свинья, а в каком-то роде человек…

– О-о! – сообразила оскорбиться София.

– Простите, Анна Петровна, – состроил господин скорбную физиономию. – Я, безусловно, говорю о натуре абстрактной, а не конкретной. Как бы то ни было, обстоятельства вынуждают вас продать наследство вашего papa⁶, а меня позаботиться о его наилучшем устройстве. Да-с… Ну, что скажете об этом образце?

– Недурно-с. Был у меня один Энгр… – Василий Федосеевич нацепил на нос пенсне и бодро двинулся к стене, дальней от софы. – Не то чтобы я не доверяю вам, госпожа Энгрова, но, сами понимаете, таков наш век, все во всем требует проверки. Сейчас поищем-с и сравним-с…

София вынырнула из печального забвения. При тусклом свете из неплотно зашторенного окна она увидела, что губы рыжего господина, раньше насмешливо кривившиеся, теперь плотно сомкнулись. Он тер подбородок и сверлил взглядом залысины Василия Федосеевича, который запрокинул голову к потолку.

Смотрел нехорошо. Воображение, на которое София никогда не жаловалась, сразу пустилось вскачь. Этот субъект уже сговорил ее на обман, от него всякого ожидать можно. Права была Анна Генриховна, когда пророчила ей блестящее уголовное будущее. Сейчас он хвать картину – и как саданет фотографа по затылку тяжелой рамой! А она отправится на каторгу за соучастие…

София содрогнулась.

– Вот, похоже, он!

Господин сделал шаг в сторону фотографа и приподнял трость.

Тут неодолимая сила бросила Софию вперед. Она кинулась грудью на картину, которую снимал со стены Василий Федосеевич.

– О, papa, mon pauvre papa!⁷

Трясясь всем своим существом, София оставляла на раме поцелуи губами, которые тут же стали пушистыми от пыли.

– Госпожа Энгрова, ну что же вы! – воскликнул ошеломленный Василий Федосеевич.

– Ah, mon cher papa!.. Ma souffrance!⁸

– Нехорошо, милейший, нехорошо! – вклинился господин, сочувственно поблескивая моноклем. – Неужели не видите: Анне Петровне стало дурно от ваших проверок?

– Вижу-с, – крякнул фотограф, было сконфузившись, но тут же прибавил строго: – Успокойтесь пожалуйста, госпожа Энгрова! Сядьте на софу!

– Quelle «софа»? – с мрачной иронией ответствовал ему господин, взмахивая рукой над грудой хлама. – Ça c'est⁹ – «софа»?

– Да пусть уж куда-нибудь!

Василий Федосеевич достал лупу и стал сверять мазки на картинах.

София шумно вздыхала, утирала глаза и прижимала платок к груди. Душой и сердцем она уже почти уверовала, что являлась утерянной княжной древнего татарского рода и наследницей великого французского художника. На мгновение ей стало так жаль себя, несчастную сироту, что горькие слезы едва не полились из глаз. Но она крепко держалась и громкими вздохами показывала, как тяжело ей это дается.

Василий Федосеевич то и дело сгибался и разгибался над картиной, бросал на нее неодобрительные взгляды и терзал ус. Лицо его раскраснелось и блестело от пота. Пару раз он окликнул Лизавету, а когда та не отозвалась, выругался.

Вдруг в глубине квартиры хлопнула дверь. София подскочила на медвежьей шкуре.

– Ну наконец-то! – гаркнул Василий Федосеевич. – Лизавета, ты?

Но в комнату заглянула не Лизавета, а незнакомая молоденькая барышня, белокурая, с очаровательно круглым крестьянским лицом, вся увешанная стеклянными бусами.

– Рыбонька моя Васильфедосич… – заворковала она.