– Потом, Настасья! – замахал на нее руками фотограф. – Не мешай, видишь, занят-с. Вот, возьми желтенькую¹⁰ – сходи мне за каплями. Иди, иди, что ты лезешь со своими глупостями!

Явление барышни, очевидно, дамы сердца, сконфузило Василия Федосеевича. Он повозился еще пару минут, и то лишь для вида, а под конец швырнул лупу на чайный столик и подтвердил подлинность картины.

– Видит бог, у вас есть склонность к добрым делам, дражайший мой Василий Федосеевич, – заверял его господин, пересчитывая деньги. – Уверен, этот христианский подвиг вам зачтется. Анна Петровна, прошу, после вас…

Стоял погожий праздничный день. Рядом с двухэтажным домом, где находилась фотография Бражникова, позолотой блестели вывески дорогих магазинов. София провела в Петербурге уже несколько дней, но до сих пор не могла привыкнуть к пестроте витрин, откуда на нее смотрела куча вещей, потребности в которых она до сих пор даже не подозревала. Там лежали крема для интеллигентности лица, средства для ращения волос, мыло «Огурец» в форме огурца, приспособления для растягивания носа и втягивания щек. Там стояли манекены в шубах с телом, но без головы, и манекены в шляпках с головой, но без тела. А в одном из магазинов – подумать только! – продавали люстры, плюющиеся водой, и бильярдные столы, которые превращались в ванные.

Под одной из вывесок висела реклама ананасной воды и бромистой микстуры, видно, здесь и трудился Лизонькин аптечный кавалер.

– Неплохо придумано, – заметил господин и протянул Софии платок. – Очень, очень неплохо. Однако ваше произношение… le kozel juet travu. Уж простите мне это замечание, и другие тоже… Но было бы преступлением держать вас в неведении относительно ваших способностей в языках, раз вы приехали завоевывать столицу.

София пожала плечами и вытерла губы от пыли.

– Что ж, и вы меня простите. В меня будто бес вселяется, когда я сержусь, – она тут же добавила поспешно: – Но вы не подумайте, это не воспитание! У меня родители достойные, просто я в них не пошла. Отец – коллежский асессор¹¹ в отставке… А его предок служил в одном полку с Суворовым.

– Армия великого полководца расширяется с каждым обновлением гербовника. Становится ясен секрет его непобедимости, – господин достал и закурил сигару. – Кстати и некстати: Константин Андреевич Рунов. Будем знакомы.

Он кивнул с достоинством. София подобрала юбку и шаркнула башмачком по мостовой.

– София Алексеевна Камнеева.

– Что ж, царевна Софья, на обратный путь в ваш Ямбургский уезд вы уже заработали. Чем думаете заняться дальше?

– Никуда я не поеду, – пробормотала София. – Я остаюсь в Петербурге. Правда, не представляю как и на какие средства.

– Вот пока думаете, прокатитесь со мной еще по паре дел. Заодно денег подзаработаете, лишними не будут.

– Постойте, но сначала мне нужно отдать долг за квартиру…

– Это еще что такое «отдать долг за квартиру»? Разве царевны платят за квартиры? Разве царевны знают, что это за зверь такой – «квартира»? Опомнитесь! – Константин содрогнулся и взмахнул тростью, подзывая извозчика. – Carpe diem! Ловите день, ловите момент и скорей полезайте, нам предстоит много работы. А вы, сударь, держите двугривенный и на Большую Морскую, к «Кюбе»!

***

«Кюбой» оказался дорогой ресторан с белой дорожкой ковра на лестнице, швейцарами во фраках и мраморными умывальниками. Столы разделяли тропические растения, скрывая с глаз обедающего соседа. Изредка его присутствие выдавал звон оброненной вилки и дым, курящийся над пальмой. По утверждению Константина, в этих джунглях прятался весь петербургский бомонд.

Софию и Константина усадили под люстрой с дрожащими хрусталиками. Официант тотчас принес шампанское, газету и карандаш с ручкой из слоновой кости.

– Прошу простить за газету. Для меня это дело чрезвычайной важности. Заказывайте, не стесняйтесь, – бросил Константин, шелестя газетными страницами. – У меня тут бессрочный кредит.

С соседнего столика полыхнуло жаром: там официант тушил горящий ананас на серебряном блюде.

– Рекомендую говядину а ля мод с трюфелями.

Софии было уже не до говядины и не до трюфелей. Ее совершенно загипнотизировал горящий ананас, пальмы и зеркала, в которых за трепещущей листвой иногда мелькали совершенно экзотические птицы. Их плечи украшали кружевные вуали, бюсты – жемчуг в два ряда, а головы – шляпки с букетами цветов, перьями и птичьими гнездами.

Яркое впечатление на мгновение вытеснило и голод, и мысли о враждебном будущем.

К их столу подошла пара: мужчина с застывшим красивым лицом и немолодая, но молодо держащая себя женщина.

– О, mon cher ami¹², рада вас видеть…

Константин приподнялся из-за стола, они с дамой расцеловались.

– Моя дальняя кузина, София Николаевна. Sofie, баронесса фон Ливен и ее спутник – господин Зубов.

Раскланялись.

– Вижу, и вас зацепила эта лихорадка с чемпионатом по атлетике! – воскликнула баронесса, указав веером на газету. – Признаюсь вам честно, мой дорогой друг: я собираюсь поставить неприличную сумму… Мой George будет бушевать, а я все равно поставлю.

– Ставьте на Гвидо Мейера, – ответил Константин, вбрасывая в глаз монокль. – Наш петербургский фаворит. Не прогадаете, уверяю вас.

– Думаете?

– Знаю! Видели бы вы его фигуру – двенадцать вершков¹³… Настоящий колосс! Такой даст фору любому атлетишке из Риги или Иваново. Победа гарантирована – это известно мне из источников достовернейших, но секретных, – Константин понизил голос. – А потому я прошу вас хранить молчание. Запомните: никому ни слова!

Зубов нетерпеливо кашлянул и нахмурил тонкие брови.

– Ах, ну что же, – заторопилась баронесса, подхватывая своего спутника под локоть. – Я всецело доверяю вам, граф. Непременно последую совету и – будьте покойны – никому не расскажу о вашей любезности. Merci, merci, merci. À bientôt!¹⁴

Едва парочка удалилась, София повернулась к Константину:

– Отчего же вы сразу не представились графом, ваше сиятельство?

– Обстоятельства к этому не располагали, – пожал плечами Константин. – И давайте без «сиятельств», просто «граф». Глупо церемониться после того, что между нами было. О, а вот и Львовский. Улыбайтесь.

Возле столика вырос высокий мужчина с физиономией, помятой недавним сном. Оказалось, прокурор. На время разговора София породнилась не только с самим Константином, но еще и с неким Краевским, доктором медицины и «гением русской атлетики». Это родство произвело на прокурора самое благожелательное впечатление, и Константин легко уговорил его ставить на атлета Кравченко.

Затем подошли еще двое, по виду – финансисты. На сей раз Софию представили как сестру «великого темповика Эдельмана» из Риги, который в своей Лифляндской губернии пек атлетические рекорды как блины. Банкир из Юрьева довольно крутил усы и соглашался, что против кулака рижанина нет приему у петербургских «михрюток».

Последним был большеглазый щеголь с напомаженными волосами. На его шее болталась какая-то красная тряпка вместо галстука. Ему Константин рекомендовал другого рижанина – Лааса, человека, основательного во всем: и в животе, и в кулаках. София приходилась этому Лаасу племянницей.

Разумеется, все эти сведения были сообщены каждому в обстановке строжайшей секретности.

– Что-то я не понимаю, – невнятно заметила София, прикрывая рот платком (она пыталась доесть трюфели, пока ее еще с кем-то не породнили). – Ведь вы каждому назвали разные имена шампиньонов. Ой! Чемпионов.

– Ну да. Я вообще не разбираюсь в спорте.

– Но, получается, выиграет деньги только один из ваших друзей.

– Именно, – Константин повернул к ней газету, она была в карандашных пометках. – У меня все они, голубчики, записаны. После соревнований погляжу, кто сорвал куш и будет меня благодарить.

София выронила ложку.

– Не понимаю, – пробормотала она в растерянности. – Сначала – картина. Теперь вот эти ставки. Чушь какая-то. Как может человек с вашим титулом заниматься подобными вещами? А я ведь думала, что вы – обыкновенный…

Она замялась, но все же прибавила шепотом:

– Мошенник.

– Обыкновенный? – сморщил нос Константин. – Как вы решились, как вы смели, в глаза все это мне сказать¹⁵… Я, если хотите, виртуоз. Другого такого, как я, вы не сыщете во всей империи. Вы только что сами убедились, что мой титул прекрасно охраняет меня от всяческих подозрений в приличном обществе. Другие же субъекты, не вхожие в это общество (вроде нашего друга Василия), и вовсе не знают моего настоящего имени. А если узнают, то сами себе не поверят.

– Но зачем вам все это? – недоумевала София.

– Есть причина. Надеюсь, вам этого ответа достаточно. Мы с вами не настолько близко знакомы, чтобы я рассыпал перед вами откровения. Впрочем, если говорить о той штуке с атлетами, я так забавляюсь.

Чувства Софию захватили неоднозначные. С одной стороны – дела Константин проворачивал отменно некрасивые. А с другой – как ловко вышло-то!

Кроме того, возмущаться было не в ее положении. До повторного поступления в Бесстужевку нужно еще как-то продержаться, а как продержишься-то с пустым карманом? Комнатка, чайник чая, самый постный борщ да хлеб с перышком масла – все стоит денег. Перспектива ходить по рабочим объявлениям вызывала холод в руках и неприятное замирание в желудке. Не приведи господи снова нарваться на какого-нибудь Василия Федо…Феодо… А, не все ли равно, как этого черта по батюшке!

– Я вас, конечно, не осуждаю, граф, – подумав, сказала София. – Но мне деньги нужны, только потому и не осуждаю. Можете рассчитывать на мою помощь сегодня… А что, та картина и правда кисти этого француза-Энгра?

– Вы мне скажите, – ответил Константин равнодушно. – Ваш же дедушка.

Он опрокинул в себя бокал шампанского и поднялся из-за стола:

– Ладно, хватит нам с вами рассиживаться! А то, что согласились – молодец. Люблю людей хватких и здравомыслящих.

Уже у гардероба, где София спрятала под верхнюю одежду свое единственное парадное платье, а Константин сибаритское брюшко, произошла еще одна неожиданная встреча.

– Граф! Граф Константин!

К ним приблизился невысокий господин с бронзовым лицом и южным прищуром тяжелых, морщинистых век. Он опирался на трость из черного дерева. На вид ему можно было дать лет шестьдесят, однако ни возраст, ни хромота не производили впечатления немощи: он был необыкновенно широк в плечах, и в каждом движении чувствовалась выправка военного.

– Здравствуйте, полковник, – Константин пожал ему руку. – Позвольте представить, моя кузина, София Алексеевна. Полковник Давид Михайлович Чагодаев – старый друг семьи.

Давид Михайлович едва взглянул на Софию темными, строгими глазами и отрывисто кивнул.

– Чрезвычайно соболезную вашей потере, – продолжил Константин. – Как вы себя чувствуете?

– Скверно, граф. Однако не воротишь. А я каждую неделю обедаю здесь с акционерным обществом. Ничего не поделать. Это закон.

– Ужасная трагедия… И, право, совершенно непредсказуемая. Броситься в ледяную Неву! – Константин покачал головой. – Бедная девушка. Кто бы мог подумать, что она так мучилась. И из-за чего?

На лбу Давида Михайловича сдвинулись морщины, а выдающаяся нижняя челюсть дрогнула, будто слова Константина рассердили его.

В памяти Софии всплыла заметка из Петербургского листка про несчастную утопленницу. Неужели о ней речь?

– Душа – потемки, – отрезал Давид Михайлович. – А я по делу. Заберите книгу.

– Какую?.. Ах, вы про Толстого. Право, не стоит. Это подарок.

– Теперь без надобности. Неприятные воспоминания. И этого нехристя проклятого я терпеть не могу. Это она была без ума.

– Что ж, если вы уверены… Я пришлю кого-нибудь на неделе. Был рад вас видеть, пусть и в таких обстоятельствах.