Естественно, я помогала. А как иначе?

Сейчас же у меня ноги невыносимая тяжесть парализует. Наблюдаю за ней и не испытываю сочувствия.

Так удивительно и непривычно.

Злорадства тоже нет, но отчего-то я уверена – мне помогать она бы не стала. Напротив, поглумилась бы с моей неуклюжести.

Больно думать, что так заканчивается моё общение с одним из самых близких и любимых людей. Вернее, с двумя. Но насиловать себя причин не нахожу.

Дотронусь до неё и погибну…

Чудовищное разочарование обжигает сердце.

Выходит, никому в этом мире нельзя доверять? Вообще никому?!

Чем роднее человек, тем длиннее клинок он выберет, чтоб выколоть твое сердце?

Смириться. Простить. Забыть. Никогда.

– Я пока соберу свои вещи, – негромко произношу, обращаясь к Валентину Федоровичу.

С трудом получается сглотнуть разрастающийся в горле колющий ком.

Не получив ответа, оборачиваюсь и смотрю на него.

Впервые вижу Апрельского-старшего в таком состоянии.

Он растерян и испытывает крайнюю степень презрения.

Брезгливо окинув взглядом Алиску, смотрит на меня.

Его взгляд затуманен. Молчит, забывая моргать.

Я начинаю паниковать. Не дай бог мы довели его до инфаркта. Возраст, как-никак.

– Ада, он с твоей сестрой, – ему будто неловко мне глаза на подлецов открывать.

– Я знаю, – молвлю пересохшими губами, наклонившись в его сторону.

Мы словно два воришки, ставшие свидетелями чего-то запретного.

Вижу нас будто со стороны, и смешно становится.

Поразительно!

Нагадили одни, а стыдно другим.

Под вопли сестры он прикрывает глаза и стоит так несколько секунд. За это время успевает взять себя в руки. И вот я уже вижу перед собой предельно собранного человека.

– Бедный ты ребенок, – его тяжелая, всё ещё крепкая рука ложится мне не макушку. Гладит по-отечески – с сочувствием, словно силами делится. – Собирай вещи. Я тебя в свою квартиру отвезу. Поторопись, у меня ещё деловая встреча на вечер запланирована. Необходимо успеть.

Я делаю несколько шагов, как его голос меня догоняет.

– Помочь не хочешь? – не сразу понимаю, что пробирающие до костей интонации не мне адресованы. – Не хочешь сам с девчонкой возиться – вызови скорую. Не стой как идиот, Миша!

Периферийным зрением замечаю – мой муж не двигается с места.

Вот так вот? Чувства к сестре пылали недолго…

«И стоило оно того, Алис?» – вертятся слова на языке. Прикусив его, не даю им сорваться.

Добравшись до гардеробной, закрываю дверь на замок. Руки не слушаются. С первого раза провернуть колесико на затворе не выходит.

Справившись, я опускаюсь на пол и дрожащими руками обхватываю колени.

Валентин Федорович сказал поторопиться, но я не могу.

Видимо, внутри что-то сломалось. Я слышу информацию. Понимаю её. А вот обработать и дать телу команду к действию не могу.

Погружаюсь в пучину лютого страха. Боюсь, что буря, в груди зарождающаяся, разрушит меня окончательно.

Первый шок спадает, и я начинаю осознавать, насколько варварски они поступили с моими чувствами. Чудовищная бесчеловечность.

Оглядываю себя. Вроде такая, как и сошла с трапа самолета, но по ощущениям из меня струятся реки слез и крови.

Увиденное в нашей с Мишей спальне вонзается в память острыми ножами. Теперь стоны Алисы, рычание Миши, шлепки их обнаженных тел со мной навсегда.

И воспоминания будут напоминать о себе каждый раз, когда я решу довериться кому-то.

Под гнетом тяжелых мыслей сбор вещей проходит медленно. Не обращая внимания на скручивающую боль, по стеночке поднимаюсь на ноги и принимаюсь собирать с полок одежду. Небольшими стопками ношу в чемодан мужа.

– Переживет. Новый себе купит, – произношу вслух.

Тема никчемная, не требующая ни капли внимания – под рукой только этот был, его и взяла. Намеренно себя отвлечь пытаюсь на что-то.

О чем угодно думать. Только не вспоминать.

Голый Миша… Алиса перед ним на коленях…

Черт!

Бросив шмотки на пол, обхватываю голову руками.

На них злюсь.

На себя за слабость.

На весь мир, потому что справиться с эмоциями – сил нет. Они в моем сердце занимали так много места…

А сейчас там пустота разрастается. Черная дыра, затягивающая в себя всё живое.

Несмотря на рвущиеся рыдания и уничтожающее смятение, продолжаю потихоньку сборы.

Не знаю, сколько времени проходит. Основные вещи собраны.

Вполне возможно, я выбрала совсем не то, что надо, но узнаю я об этом позже. Сейчас не понимаю ничего. Не осознаю. Может быть, я вообще вещи мужа схватила?

Осознания искать не приходится.

Тащу набитый до верха чемодан и ногой цепляюсь за мягкий пуфик, стоящий рядом с туалетным столиком.

Наконец-то меня осеняет яркая вспышка. Дельная мысль.

Ну и тупица ты, Ада!

Собрала, да не то.

В консоли для макияжа я храню свои украшения. Первое время Миша ругался. Заставлял драгоценности в небольшом сейфе хранить. С ростом заработка беспечность пришла, а быть может, он просто устал со мною бороться.

Неважно.

Открыв верхний ящик, понимаю – всё на месте.

Даже на время моего отпуска ничего не припрятал.

Хоть что-то за день хорошее!

Не раздумывая, открываю чемодан и выкидываю часть вещей прямо на пол, заменяя их более ценными.

Говоря мужу, что развод со мной ему дорого стоить будет, я не шутила. Дорого – во всех смыслах слова. Во всех.

Деньги. Его репутация. Даже потенция. Мне хочется во всем ему навредить.

Хочу взять по двойному тарифу от своей стоимости.

«Знать себе цену» – это не о продаже своего тела за деньги.

Просто слишком много моей энергии, времени, искренних чувств – любви и заботы – потрачено на человека, который такого дара недостоин.

Хочу обратно своё получить.

Глава 8

Водитель Валентина Федоровича останавливается у элегантного, но в то же время современного жилого комплекса, расположенного в одном из самых элитных районов Москвы. Охраняемая территория. Идеальная чистота. Приветливый персонал.

Я не уверена, но, скорее всего, дома построены тем же застройщиком, что и комплекс, где мы с мужем жили. Прослеживаются явные сходства в дизайне.

Почему-то в голове всплывает неуместная мысль. А сам ли Миша покупал ту квартиру? Мне говорил, что несколько лет работал без выходных, копил на неё. Все его слова принимала за чистую монету, а сейчас начала сомневаться.

Нет в нем искренности.

Со мной так всегда. Я верю всем людям без исключения, пока они меня не разочаруют. Дурная привычка.

Водитель выходит и, обойдя авто, открывает сначала пассажирскую дверь со стороны Апрельского, а затем и для меня.

Помогает мне выбраться, за что я ему благодарна.

Ноги так и не слушаются.

Он и чемодан помогал забрать из квартиры, пока Валентин Федорович меня крепко за руку держал.

Сама бы я оттуда только ползком… Стараюсь закрыть чувства хотя бы на время. Дать себе возможность выдохнуть, но не могу.

В мозгу бьется мысль – всю жизнь меня сестра ненавидит.

Её завить такой силы, что с лютой злобой граничит.

Вот так вот с родного человека маска слетает, и ты понимаешь – вы совершенно чужие.

Даже после случившегося я не чувствую к ней такого отвращения, как она ко мне.

Эти открытия для меня слишком болезненны.

Кровь оглушающей волной ударяет мне в голову, вызывая головокружение и сухость во рту. Судорожно сжимающееся сердце будто совсем обескровлено.

Я себе такой жалкой кажусь, но ничего не могу поделать. Возможно, позже, но не сейчас. Слишком больно.

– Адена Витальевна, – Андрей, водитель Апрельского, понимающе подставляет мне локоть.

– Благодарю, – только и получается произнести.

Тут красиво, однако я не рассматриваю. Картинка перед глазами размыта из-за непролитых слез. Даже адрес не вспомню, если попросят.

Как только мы вышли на улицу из нашей с Мишей квартиры, меня в сон потянуло. Весь путь сопротивлялась ему, теперь глаза аж покалывает.

Видимо, организм решил защититься. Не может больше думать о Мише и Алисе, но продолжает бить по больному.

О предательстве не забыть.

Сил больше нет.

Одно желание в голове бьется – остаться одной и заснуть. А ещё – не просыпаться, но его я всячески гоню от себя.

Дурные мысли мне ни к чему. И всё-таки они разум быстро захватывают. Это как стоять на краю глубокого крутого обрыва, а с противоположной стороны видеть свою прошлую счастливую жизнь, которой лишился. Она манит. Ты хочешь к ней прикоснуться. Хотя бы на секунду возвратиться в то беззаботное время, но чем цель ближе, тем ты больше рискуешь в бездну свалиться. В искореженном состоянии оказаться на дне самой глубокой пропасти.

Умом я понимаю – нужно о них просто забыть. Вычеркнуть из своей жизни… Но как же это трудно… Немыслимо.

– Адушка, тебя устраивает? Или подыщем другую? – спрашивает дедушка Миши после пятнадцатиминутного обхода квартиры.

– Здесь прекрасно, – заверяю искренне. – Очень уютно. Я бы сказала – обжито.

Я не слишком рассматривала, но расставленные то тут, то там предметы интерьера говорят о том, что квартира раньше принадлежала девушке. Лавандовые аромапалочки? Мужчина бы не стал заморачиваться.

– До недавнего времени здесь жила одна особа, – равнодушно отвечает Апрельский. – Ада, не смотри на меня так. Моя Женя жила здесь. До расставания.

Он так запросто говорит о девушке, с которой достаточно плохо расстался, что я гордостью за него преисполняюсь.

Может, мне повезет, и я также беззаботно о неверном муже смогу вспоминать?!

Они действительно плохо расстались.

Поняв, что Валентин Федорович не собирается на ней жениться, Женя постаралась смешать его имя с грязью. Через СМИ понесла в мир подробности их интимной жизни, что мне кажется верхом глупости и непорядочности.

Евгению быстро заткнули, но осадок остался. Думаю, Валентину Федоровичу нелегко было смириться с её столь вероломной выходкой.

– Её вещи остались? – уточняю.

Мало ли. Не хотелось бы незваных гостей на пороге дома встретить.

– Нет, Ада, – качает головой. – Я пожадничал. Купил ей квартиру поменьше. Не отдал эту, с ней слишком много связано. На том и расстались. Если здесь что-то найдешь лишнее – смело выкидывай.

Купить квартиру любовнице, которая по тебе катком прошлась? Это даже не благородство, это что-то другое.

Я, к примеру, знаю, что при разводе Миша постарается мне как можно меньше оставить – желательно ничего, чтобы потом говорить:

– А я тебя предупреждал! Нужно было слушаться и со мной оставаться. Жила бы себе припеваючи и ничего не делала.

Иногда мне казалось, что он психосадист. Очень редко, но он всё же любил меня до слез довести. Подобные яркие вспышки как начинались внезапно, так и заканчивались. На общем фоне нашего счастья они терялись. Особого значения я им не придавала.

В такие моменты я закрывалась от него в спальне. Ждала, пока успокоится. Чаще всего это происходило быстро – десять-двадцать минут, и его отпускало.

После он успокаивался и превращался в привычного милого котика. Моего Мишеньку…

Осмотрев со мной спальню и гардеробную, Валентин Федорович спускается на первый этаж.

Я задерживаюсь. Оглядываюсь по сторонам. Не верится, что это всё мне! Понятно, что не подарок. Но я смогу жить одна! Это ли не чудесно? У меня никогда такой возможности не было. Комната и та у нас была одна на двоих с сестрой.

Работая, я тоже жила с девочками.

Искать положительные стороны – это, кажется, так называется.