Но я жива. Искалечена, с кукушкой набекрень, но жива. Мир постепенно приобретал запахи – пахло, как в метро тридцатилетней давности, и к креозоту отчетливо примешивалась гарь. В глазах плясали красные пятна, и я не сразу сообразила, что это бархатная занавеска, я в нее странным образом замоталась, и если не выберусь, она меня и удушит. Тяжело дыша, списывая горелую вонь и толчки в живот на причуды помутненного разума, я начала выбираться.

Стены и потолок давили со всех сторон, звуки напоминали стон земли, я обожглась и что-то металлическое и отдернула руку, ноги подчинялись плохо, и, приказав себе не гадать, что с ними стало, я принялась выворачиваться из ловушки, и что-то цепко меня держало. Я молча дергалась, и получалось продвинуться вперед, пусть и не без усилий. Где-то недалеко так грохнуло, что показалось – я опять оглохла, а мой сплющенный гроб подпрыгнул.

Дезориентированная, я рванулась из капкана, пока он не захлопнулся, и мне на голову обрушились холодный ветер и ливень.

Да, ливень, так и должно быть. Ливень и рухнувший отель, все остальное – мое больное воображение, и это поправимо, современная психиатрия лечит и не такие состояния.

– Здесь огонь!

Голос показался мне детским. В лодже не было детей, нечего детям делать в месте, где взрослые люди надевают на себя высокогорную экипировку и начинают сознательно дергать смерть за усы. На крик я все-таки повернулась и увидела прямо перед собой красивое женское лицо с изумленно распахнутыми глазами.

– Аликс! Княжна Нина!

Нежный голос звучал в моей голове и отдавался болезненным эхом. Грохот снаружи повторился, но слабее. Я проползла мимо погибшей женщины, попробовала встать на колени и не смогла – места хватало и ноги были целы, но их путало что-то наподобие длинной юбки, а может, я опять замоталась в штору и стащить ее никак с себя не могу.

Если я не выберусь отсюда в ближайшие полминуты, угарный газ меня добьет. Вот эти крики, эти голоса, эти шторы – не то, что я слышу и вижу на самом деле, я умираю от удушья, счет на секунды. В ресторане было много людей, теперь все они жертвы, и я одна среди сотни тех, кому повезло выжить. Рассчитывать я могу исключительно на себя.

– Мама! Мамочка! Мама!

Кричал ребенок, маленький, лет пяти-шести, и кричал так отчаянно, будто прекрасно знал, что никто, кроме матери, ему не придет на помощь. И это были уже не галлюцинации.

– Мама!

Глава вторая

Мама тебя не спасет, малыш. Прости ее за это.

Голой ступней я задела что-то раскаленное и коротко взвизгнула. Прямо перед глазами болталась очередная тряпка, я вцепилась в нее и без особых усилий сорвала.

– Аликс!

Щель была недостаточно широкой, чтобы в нее смогла протиснуться я, но определенно ее хватало, чтобы пролез ребенок – девочка лет десяти в светлом перепачканном платьице. В ответ на ее немую просьбу я замотала головой, и картинка перед глазами поплыла. Я закусила губу, это не помогло, но ногой я снова задела что-то горячее и опомнилась.

– Нет, милая, нет. Туда нельзя, там огонь, – быстро заговорила я, молясь, чтобы малышка не спросила меня, где мама, потому что я не готова приносить ей такую страшную весть, пусть это будет кто-то другой, только не я. – Там все горит. Попробуй посмотреть вон туда. Выше. Еще выше. Прямо над твоей головой.

Я могла ошибаться, но мне казалось, там выход. По обломкам и обрывкам метались отблески, наверное, стробоскопов, оттуда текли потоки воды и леденил кожу воздух.

– Беги туда. Слышишь?

– У тебя кровь, Аликс, – жалобно захныкала девочка. – Иди сюда, я боюсь.

Я рада бы, милая, но, видишь ли, голова – все, что пролезет в эту чертову щель. Я все-таки дама довольно крупная.

– Беги! – приказала я, рассмотрев шевеление в углу изломанной бархатной клетки. – Беги туда, наверх, быстро!

Малышка обернулась, протянула кому-то руку, и я снова услышала жалобное, безнадежное, совсем детское «Мама!» – господи, это какой-то кошмар, грохот, потоп, огонь и дети. Дети, которых не должно в этом проклятом лодже быть.

– Мама! – повторила кроха, и девочка постарше строго заметила:

– Иоанна, мама умерла. Идем. Аликс сказала, чтобы мы выбирались.

Время утратило нормальный ход, текло вязко, как кленовый сироп, но вряд ли больше пары минут прошло с тех пор, как я начала видеть, слышать и осознавать опасность. То, что я видела сейчас, пугало сильнее, чем катастрофа – мертвая женщина и ее дочери.

– Ваше императорское высочество! Княжна! Ваше сиятельство! Ваше императорское высочество! Александра Павловна!

То, что я слышала, я старалась не принимать всерьез. Мои галлюцинации были не главным.

– Слышите? Бегите туда! – выдохнула я малышкам из последних сил. Над прорехой маячили тени, кричавшие странные вещи, и мне было плевать, что они там несут, важно, что они грохотали по металлу ногами и заглядывали внутрь горящей коробки.

Я как-нибудь выберусь сама. Но это неточно.

Малышки карабкались по обломкам, и у меня замирало сердце. В прореху, достаточно большую, свесился мужчина, протянул руки к маленькой Иоанне, которую вторая девочка пыталась тщетно подсадить наверх.

– Великая княжна Иоанна! – закричал мужчина, и, наверное, его радостный вопль никто не разобрал за лязгом и ливнем. – Великая княжна Елизавета!

Он схватил Иоанну, выпрямился и передал ее кому-то, подхватил Елизавету – она была явно тяжелее, но мужчина справился. Я понимала, что мой жалкий писк спаситель, конечно же, не расслышит, но не попытаться не могла.

– Я здесь! – закричала, и опять перед глазами заплясали круги. – Я здесь, эй, вы, там!

И не только я, тряпка в углу колеблется. Мне не померещилось, под завалами кто-то есть. А ногу мне жжет невыносимо.

– Здесь еще люди!

Человечно ли призывать спасать нас, когда крышка гроба вот-вот захлопнется?

– Александра Павловна! Ваше императорское высочество! Мария Павловна!

– Я зде-е-есь!

В дыру сунули горящий факел, и для меня огня оказалось многовато.

– Вытащите на-ас! – заверещала я, понимая, что я, бесспорно, обречена, и добавляла для мотивирования выражения, в приличном обществе неуместные. – Вот там, смотрите, там кто-то есть!

Велик и могуч язык, который работает, как заклинание, спаситель спрыгнул к нам, он был немолод, одет в разорванный мундир, и вместо того чтобы наорать на меня в ответ, беспрекословно начал пробираться, куда я указала. Ткань в углу шевелилась, мужчина сдернул ее, и я оглохла от женского визга, а ноги окатило из ведра с ледяной водой.

Мужчина на истеричный вопль не обратил никакого внимания. Стоя на коленях, он вытаскивал кого-то в белом из-под обломков. Ногу перестало жечь, но теперь я лежала в луже и не умирала от холода лишь потому, что страх был сильнее.

– Эй, – захрипела я, стуча зубами. Мужчина меня не услышал, он поднимал на руки еще одну девочку, старше, чем первые две, и до меня дошло, что они все не в платьях, а в нижнем белье, в рубашках.

– Живая! – крикнул мужчина, держа девочку на вытянутых руках, будто она была прокаженная. Висок у девочки был испачкан в крови. – Великая княжна Мария жива! Носов, сюда, ко мне!

Уши заложило, звуки слились в неразборчивый гул, зрение на пару секунд пропало, а ноги потеряли чувствительность. Я осталась равнодушна, какая разница, если не принесут ацетиленовую горелку и не разрежут сплющенный металл, в этом гробу меня и закопают. Вместе с уже мертвой красавицей, которая сейчас подползет ко мне, ухватит за щиколотку, утянет в небытие. А я прихвачу вот эту истеричку. Черт знает, что это за женщина в белом, пусть идет с нами, вместе нам будет веселей.

– Ваше императорское высочество! Александра Павловна! Благодарение высшим силам, живы! – услышала я мужской голос прямо над ухом и очнулась. Женщину в белом заталкивали наверх, она рыдала и взвизгивала, дергая молочными полными ногами. Дура, ты ведь могла попасть ко мне в лапы, я бы уже не выпустила тебя.

– Не все, – одеревеневшими губами попыталась произнести я, но вышло безудержное клацание зубами. – Она умерла. Там… – Я мотнула головой. – Она умерла.

Разобрал мой спаситель хоть слово или нет, но погибшая женщина его занимала меньше, чем я, обреченная, но еще живая.

Он с силой потянул меня в прореху, и тело прострелила адская боль, словно меня запихнули в мясорубку. Одна моя рука была подвернута, ключица прижата к острому обломку, в бок впился металлический штырь. Мужчина уже отпустил меня, а я все еще орала.

– Меня ты не вытащишь, – взяв себя в руки, выкрикнула я и мгновенно смирилась. Я отсрочила собственную смерть на десять минут, уже неплохо, мертвая подруга меня заждалась. – Уходи. Дети… детей спасли?

Вот и славно.

Впереди по ткани, которая прятала под собой девочку без сознания и полуодетую женщину, запрыгал резвый оранжевый огонек.

Я получила пинок в живот, потом еще один. Мой спаситель кричал кому-то что-то, а я, воспользовавшись моментом, посунулась немного назад.

Нет, я рано сдалась, очень рано. Я сейчас повернусь, как бы ни было нестерпимо и как бы ни пошла от такого простого движения кругом голова, и даже если штырь проткнет мне бок, извернусь, суну в щель руку, затем плечо, потом голову. Нет, так не выйдет, надо пробовать просунуть сразу обе руки, потом голову, так будет легче. Будет больно, но ноги уже ничего не чувствуют, ими можно пожертвовать, бок зашьют, не насажусь же я на этот штырь, как курица на гриль, в конце концов. Да, будет больно, но разве жизнь не стоит того?

От рывка мне вывернуло все суставы, и на мгновение я потеряла сознание. Но очнулась я почти сразу, мужчина толкал меня перед собой, я ползла, ударилась обо что-то коленом – господи, да это же столик, это поезд! Отверстие наверху – разбитое окно. А ноги все-таки целы.

– Что случилось? – простонала я, хватаясь за руки, которые тянулись ко мне сверху. Руки мужские и в перчатках. Почему светлые кожаные перчатки? – Почему поезд?

Действительно, почему?

– Ее императорское высочество ранена! – доложил молодецким гаком мой спаситель, и мне захотелось его лягнуть. Он был ни в чем не виноват, просто теперь я спаслась, а слуховые галлюцинации никуда не делись.

Если моя сумочка пропала, а она пропала, спору нет, пропали страховка и документы. Меня отправят в какую-нибудь больницу, где наловчились накладывать гипс и лечить обморожение, а мне нужны невролог и психиатр, и неотложно.

Меня выволокли под струи воды, не удержались, и все мы рухнули с не слишком большой высоты в омерзительно ледяную лужу. Удар показался несильным, но, может быть, после полученных травм я и асфальтовый каток могла не заметить. Ливень шпарил нешуточный, выдирал кости из мяса и накручивал их на вертел, я повернула голову и посмотрела, что чуть не стало моей могилой.

Огромный синий вагон, выжатый ручищами великана и отброшенный под откос. Он лежал на боку, уже не дыша, и алые занавески свисали из разбитых окон, как языки. Если кто внутри и оставался…

На шторах отплясывало пламя. Сантиметр за сантиметром оно разгоралось, и ливень ему не мешал, лезть в вагон – не щадить себя.

Если та женщина еще жива, а я нарекла ее мертвой?

Меня подняли, набросили на плечи что-то тяжелое, я проморгалась, утерла лицо ладонью, сделала босыми ногами пару неуверенных и очень болезненных шагов, как Русалочка, и увидела, что метрах в тридцати лежат другие искалеченные вагоны.

Они сошли с рельсов, опрокинулись, съехали по насыпи, поломали молодые деревца, третий вагон оперся боком на одинокую вековую сосну. Дорога делала поворот, уходила вправо за лес, а за насыпью до самого горизонта простиралось голое поле. Апокалипсис только начался – над полем сверкнула первая молния, прогрохотал гром, на доли секунды я увидела конец света.

Обожженная нога почти ничего не чувствовала, вторая нога каменела уже от холода. Изображение то появлялось, то пропадало, как будто щелкали пультом от телевизора, и точно так же менялся с глухого на резкий и пронзительный звук.