Мне хотелось задрать голову к небу, увидеть на низких плачущих облаках красные и синие блики машин скорой помощи. Хотелось согреться под тонким высокотехнологичным одеялом, довериться опытным и умелым врачам и принять, что реалистичный кошмар был кратковременный и закончился. Благополучно закончился и насовсем.

Но я понимала, что нет. Люди были одеты странно и не походили на спасателей. Что-то горело и дымило черным, наверное, паровоз. Я видела гербы на нашем вагоне и соседнем. Я сделала пару шагов, плащ с плеч свалился, следом и я шлепнулась на колени, потом просто уселась в грязь. Не видно спасенных малышек, зато на расстоянии вытянутой руки – но это если подняться, а я подниматься не стану, много чести, – стоит полураздетая женщина в белом.

– Эй, эй, – я дернула ее за рубашку – а эту женщину никто прикрыл от ливня! – она обернулась, я свободной рукой потащила по грязи упавший плащ. – Эй… укройтесь.

Да я издеваюсь?

Женщина смотрела на меня как на диковинку. Я беспомощно пожала плечами – помогаю чем могу. Ты обиделась, что я позволила тебя вытащить, что выбралась из передряги сама, а мы ведь уже договорились, что будем подругами на том свете?

Впереди что-то происходило, я в попытке сфокусировать зрение присмотрелась и увидела, что возле насыпи лежат несколько человек. Мужчины и женщины, ничем не накрытые, со спокойными лицами. Потом я услышала отчаянный детский крик.

– Папа – папа – папа – папа – папа! – не переставая вопила самая маленькая из спасенных девочек, делая характерное ударение на последний слог, и пронеслась мимо меня, топая босыми ножками и поднимая грязные брызги. Из окна ближнего к нам вагона, совсем как недавно я, вывалилась женщина, рухнула с порядочной высоты, и к ней побежали люди.

Что-то затрещало, земля затряслась, воздух схлопнулся. Взметнулось пламя, я сидела, раскинув нелепо босые израненные ноги, и пыталась дышать. Через странную, словно из оргстекла, пелену я видела, как из того же окна выпрыгнул статный мужчина, и все, кто еще оставался жив, почтительно сложились пополам.

– Идиоты, – пробормотала я и добавила еще одно слово, но практически про себя.

Надо встать, надо дойти, сказать, что среди тех, кого они посчитали мертвыми и сложили под дождем, могут быть раненые, что их надо отнести в укрытие, иначе у всех будет тяжелая пневмония. Надо сказать, что в нашем вагоне еще мог кто-то остаться жив. Надо напомнить этим непроходимым тупицам, что существует номер службы спасения. Бегать и кланяться они будут потом. Что за важная птица была в отеле?

Почему поезд? Почему не проклятый лодж?

Девочка повисла на шее у спрыгнувшего из вагона мужчины. К ним подбежали Елизавета и старшая девочка. Мария. На ее виске я видела кровь, значит, мне надо…

Мне надо…

Звуки сливались, только пронзительный счастливый визг резал слух.

Постараться…

Кое-как поднималась на ноги выпавшая из окна вагона женщина, мужчина, продолжая обнимать ребенка, сделал к ней несколько шагов.

Не умереть…

Нет-нет, я не хочу умирать, не хочу, пусть все останется – поезд, крушение, эти люди, эти девочки. Даже бунт в моем животе пусть останется. Что со мной творится такое?

Еще раз…

Глава третья

Надо мной склонялись незнакомые, странно выглядящие люди – мужчины с одним сверкающим глазом и женщины, которые двигались, как шарнирные куклы. Все они щупали мой живот, вытирали мне пот со лба, пытались поить, перетряхивали мою постель, постоянно открывали настежь окно, и я мерзла. Я порывалась им сообщить, что меня нужно оставить в покое и вызвать наконец-то нормального врача, но безуспешно. Меня или никто не понимал, или попросту никто не слушал.

В горячке я провалялась несколько дней, и все это время крушение поезда, девочки, отец этих девочек, взрыв и пожар, наше спасение и погибшая молодая женщина мне казались фантомами. Последствиями высокой температуры. Ливень был настоящий, его я помнила хорошо, как и обрушение крыши отеля, и именно ливень, по моему глубочайшему убеждению, был причиной моей болезни и бреда.

Измученный организм справлялся с травмами своеобразно – переключая мое внимание с обожженной ноги и раны на голове на странности. Я открывала глаза и видела над головой изумительно синее небо и жирных белоснежных голубей, нависшая надо мной пожилая суровая дама пыталась открутить мне голову и напоить, а я закономерно ждала, что голуби на меня нагадят. Не зря же они так зависли, какая эффектная точка в финале – в дерьме так в дерьме, но нет.

Потом то ли мне стало легче, то ли совсем паршиво, но я рассмотрела, что голуби по контуру обведены золотым. Я зажмурилась, застонала и отпихнула жилистую руку суровой дамы. Надоела.

Даже старшая девочка, которую я видела несколько раз урывками – как ее имя? Мария, да, точно, просто Мария! – меня раздражала. Она приходила, наклонялась ко мне и что-то не переставая говорила. Мне хотелось уснуть, а навязчивая реалистичная галлюцинация могла вывести из себя кого угодно, и я скрипела зубами и отворачивалась.

Но я была рада, что Мария из видений жива и здорова и не пострадала в почудившейся мне железнодорожной катастрофе.

Я уснула в конце концов, проспала неизвестно сколько и очнулась от тонкого солнечного луча, кравшегося по постели. Я открыла глаза в надежде увидеть приличный госпиталь – и закрыла их, потому что температурные галлюцинации продолжались.

Над моей головой в самом деле был усеянный толстыми голубями светло-синий потолок, если глянуть чуть вправо – занавешенное светло-голубой шторой окно, позолоченный столик с подсвечниками и подозрительными склянками. Я поклялась, что не позволю себя из них поить. Удушливо пахло тяжелыми старинными духами, было зябко, но не настолько, чтобы я немедленно потребовала позвать ответственный персонал.

Я повернула голову и увидела, что рядом с моей кроватью сидит с невозможно прямой спиной та самая пожилая женщина, которая ухаживала за мной. Она дремала, глаза ее были закрыты, и я негромко окликнула ее по-английски. Она моментально проснулась, и на лице ее были облегчение и отвращение одновременно.

Меня искалечило так, что на меня теперь нельзя смотреть без ужаса? Наплевать, пластических хирургов я могу себе позволить каких угодно, и мне не двадцать лет, чтобы плакать по волосам, едва не потерявши голову.

Женщина быстро поднялась и почтительно поклонилась.

– Ваше императорское высочество, – проговорила она с таким видом, словно я в этом была виновата. – Вы пришли в себя, я сейчас же доложу об этом ее сиятельству…

– Доктор далеко? – перебила я. Голос звучал хрипло и незнакомо, желудок сводило, казалось, что если я оторву голову от подушки, то упаду в голодный обморок. – И вообще-то я хочу есть.

– Да, ваше императорское высочество, я немедленно распоряжусь, – пятясь, известила женщина и пропала за белой с позолотой дверью.

Я глубоко вздохнула несколько раз. Несмотря на слабость, голова была ясная, слух подводил, что в общем не удивляло, нога лишь слегка саднила и щекотало в животе. Лечение оказалось результативным, хотя, судя по караулящей меня даме, это не госпиталь, а дурдом, причем пациентам дозволено иногда притворяться врачами.

Помпезная роскошь пристанища для скорбных духом лезла в глаза – крикливая, как на сцене дешевого варьете, хотя что-то подсказывало, что ни о какой дешевизне не идет речи. Как меня эта дама назвала – ваше императорское высочество? Где в таком случае мои слоны, где мои магараджи?

Я вытащила руку из-под одеяла и пощупала лоб, но физически я исцелилась, а вот психически, похоже, оказалась больна серьезней, чем предполагала. Дверь приоткрылась, и к кровати подлетела настырная девочка из бредового сна. А я считала, что он закончился.

– Аликс! – тихо воскликнула Мария, падая на колени, хватая мою руку и прижимая ее к губам. – Милая Аликс! Как ты себя чувствуешь? Папенька живы, благодарение небесам, и Лизонька, и Иоанна, и графиня, и… – она подняла голову, заглянула мне в глаза, взгляд ее стал жестким, совершенно не детским. – И ее сиятельство. И… мадемуазель Нина погибла.

Я восприняла эту новость не так, как она ожидала. Мария нахмурилась, стиснула мою руку. Удивляло, сколько в ней взрослого, причем не наносного, несмотря на ее настоящие тринадцать-четырнадцать лет.

– Папенька злятся на тебя. Аликс, что же ты натворила?

Не я же устроила это крушение? Поэтому я пожала плечами, а Мария отчаянно замотала головой.

– Пока ты лежала в горячке, папенька…

Она вздрогнула, прислушалась, и пока я пыталась понять, что ее насторожило, Мария легонько прикоснулась губами к моей щеке и убежала. Я распласталась под одеялом, раскинула руки и ноги, и у меня довольно отчетливо шумело в ушах.

Неразборчивый негромкий шум перешел в цокающие шаги, дверь опять открылась, впустив мою сиделку и невысокую даму лет тридцати, полную, в скромном, но недешевом платье, исполненную такого достоинства, что у меня скулы свело. Дама посмотрела на меня, скупым властным жестом велела приведшей ее женщине выместись вон, подождала, пока дверь закроется, и нависла над моей постелью.

У дамы было неприятное лицо, давящий, тяжелый взгляд из-под набрякших век, и голос оказался не менее противный, будто скрипели жернова.

– Я рада, что вы пришли в себя, Александра, – доложила она, поджав тонкие губы, и я вообще перестала их видеть – только прорезанную щель. – Я молилась о вашем здравии, хотя прежде мне стоило молиться о вашем благоразумии.

– Угу.

Дама сделала вид, что не заметила.

– Теперь же я начну молиться о вразумлении его императорского величества и о ниспослании ему умягчения сердца. Как женщина, я не могу вас не понимать и позволить удалить вас от двора, из вашего дома, в таком положении. Как ваша будущая мачеха, я не могу вам потакать и потворствовать, как это делала покойная княжна Нина. Мир праху ее! Как будущая императрица, я приложу все усилия, чтобы последствия вашей беспечности и вашего легкомыслия не повредили государственным интересам.

У меня от ее болтовни начала трещать голова, и я не стала сдерживаться и застонала. Мне хотелось рявкнуть, что я хочу даже не есть, а жрать, а не вникать в какие-то тайны мадридского двора на голодный желудок. Дама же упивалась своим величием и снисходительностью ко мне.

– Ваша болезнь в каком-то смысле для вас спасение. До самых родов вы останетесь здесь, Александра, – кивнула дама, и снова губы стянулись в щель, – и будем молиться, чтобы все прошло благополучно, а после, как мне удалось убедить его императорское величество, вы выйдете в свет, как оправитесь. Ваших детей, я нисколько не сомневаюсь, устроят в достойнейшие руки, памятуя, что в них хотя бы с вашей стороны течет великодержавная кровь.

– Ты что несешь? – прохрипела я, силясь подняться, и дама, выпучив глаза, подавилась своей торжественной тихой речью. – Какая кровь, какие роды?

Я не беременна, у меня нет детей и не может их быть, бестактная дура.

Глаз у дамы задергался, губы опять сошлись в нитку, но больше ничем она недовольства не показала.

– Доктор Нильссон подтвердил ваше… положение, Александра, отпираться бессмысленно, – предупредила дама, дернув теперь уголком губ. То ли она страдала синдромом Туретта, то ли разговор этот давался ей нелегко. – Свидетелей вашего грехопадения оказалось немного, и да, доктор Нильссон сказал, что у вас будет двойня. Для вас, возможно, это сюрприз.

Однажды в январе я поехала на край земли – на берег Тихого океана. На берегу, усыпанном черным песком, не было никого, даже вездесущих чаек, студеные воды ластились ко мне, но едва я зазевалась, ноги обдало сильной волной до колен. Шум в ушах накатывал так же, как обманчивая волна.