Сколько лет, сколько раз, сколько клиник, сколько лучших врачей в разных странах – тщетные попытки, виноватые лица, эко за эко, на мне не оставалось живого места после анализов. «Комбинированное бесплодие» – доктора разводили руками, наука была бессильна, я держалась, стараясь не впадать в отчаяние, и бесшабашная улыбка стала моей визитной карточкой.

Прекратила попытки я только тогда, когда мне исполнилось сорок шесть. Возможно, я переросла – перестарела – собственную беду.

– Доктор сказал, какой у меня срок? – почти теряя сознание, пролепетала я.

– Вам рожать примерно через четыре с половиной месяца, – брюзгливо ответила дама, и на бледных ее щеках заиграл подозрительно стыдливый румянец. – Вам, Александра, лучше знать.

Четыре с половиной месяца. Моим малышам уже четыре с половиной месяца. Я беременна, и моим детям уже четыре с половиной месяца.

И эти изверги держат меня впроголодь?

– Если я еще раз, – выдохнула я, все-таки садясь на кровати, одной рукой опираясь, другой закрывая живот, – услышу…

Что услышу? Угрозы в адрес детей в моей утробе? Да, и это тоже.

– Мои дети, – отчеканила я, плавая в бассейне с эндорфинами и ничего не видя перед собой, – останутся со мной. Я их мать, и никакая сила, никакая воля, никто, совершенно никто их у меня не отберет.

Дама слушала мой выразительный монолог, нервно заламывала пальцы, и я, не отрываясь, смотрела на ее холеные руки, надеясь, что она переусердствует. Отвечать мне она не торопилась, а мне было без разницы, что она скажет.

Я беременна. Этого просто не может быть.

Я зачала, и я вынашиваю двойню. Это какая-то магия. Просто фантастика. Это чудо, и я принимаю этот нежданный дар.

– Я пришлю доктора осмотреть вас, Александра, – наконец изрекла дама, но руки терзать не перестала. На ее пальцах сверкали кольца с огромными, плохо обработанными камнями, такая небрежность в ювелирном деле меня сперва смутила, насколько я помнила шедевры этого времени. Дама блеснула камнями в очередной раз, и до меня дошло, что кольца – антиквариат и безумная фамильная ценность. Им века полтора, может, больше.

Слабость после болезни накрывала неожиданно. На лбу выступила испарина, и я упала на слишком высокие подушки.

– Извольте титуловать меня, как должно, – желчно посоветовала я даме. Будущая императрица, моя будущая мачеха. Вот наденешь корону, тогда посмотрим.

Ты ее, впрочем, сначала надень.

Но дама оказалась не промах. Я расслышала издевательский смешок и до приторности учтивый голос:

– Как вам будет угодно, ваше императорское высочество.

Послышались удаляющиеся шаги, закрылась дверь.

– А жрать? – проворчала я себе под нос, и никто меня не услышал.

Я оказалась в препаршивейшем положении. Пленница в золотой вычурной клетке. Беременная пленница. Если верить словам дамы, а не верить ей, несмотря на мою к ней антипатию, оснований не находилось, – Александра своей беременностью здорово подгадила геополитике отца. Дама уверяла, что в данном случае на моей стороне, и даже если оно так и было – решение, которое мне предлагали, меня не устраивало.

Я буду матерью. Дети останутся со мной. К чертям свинячьим условности и все международные скандалы.

Мысль не укладывалась в голове. Я сунула руки под одеяло. Животик уже внушительный, срок небольшой, но из-за того, что я жду двойню, он заметен. В клетку меня заперли только сейчас – что там дама плела про свидетелей моего грехопадения и погибшую княжну Нину? Эта княжна, вероятно, была моей наперсницей и кое-что знала, я надеюсь, погибла она не потому, просто… несчастный случай. Железнодорожная катастрофа. Она не единственная погибшая.

Но она могла знать, кто отец моих малышей. Я хмыкнула, потому что – я не лежу под забором, и если мне не несут разносолы, то это из вредности и чтобы меня проучить, а вовсе не потому, что в царских подвалах мышь повесилась. Дочь императора не пойдет по улицам с протянутой умоляюще рукой. Даже если – нет, когда! – я рожу малышей, отец, почесав под короной лысину, отправит меня куда-нибудь с глаз долой, чтобы я не смущала своим вольнодумием умы подданных. Все равно у меня будут средства к существованию. Будет крыша над головой, а дворцы и раболепие явно не то, чего мне недоставало в жизни.

Я с радостью променяю постель под голубями на маленький домик. И, повернувшись, я злобно скинула на пол одну из подушек – ах вот что значат «беременные капризы», и это меня даже умилило.

Потом я моргнула, не веря своим глазам, и, помедлив, взяла кошелек.

Он оказался у меня под подушкой, тот самый потертый кошелек из моего детства, из лоджа в горной деревушке, и сейчас я видела, что он кожаный, не дерматиновый, но в полумраке ресторана чего было не ошибиться. Я уселась, поглаживая живот и окунаясь в гормональное безумие, и нажала на замочек.

Как прежде, кошелек был пуст, и я не понимала, как он здесь очутился. Я держала его, когда погибала под крышей лоджа, и держала, когда очнулась в потерпевшем крушение поезде. Я его сразу бросила прямо там, рядом с умершей женщиной, – на кой он мне сдался? – и вот он лежит под моей подушкой. И жжет мне пальцы.

Я, сглатывая голодную слюну, осматривала комнату. Она похожа на большую и бестолковую студию – обеденный стол, обитые расписной тканью стулья, ширма опять-таки с голубями. И ничего, похожего на мусорную корзину, нет, не царское это дело – выбрасывать мусор.

Меня угораздило. Господи, почему не купчиха, не мещанка, не помещица, да я обрадовалась бы даже крестьянке! В этом проклятом дворце мне еще несколько месяцев выносить сахарное притворство и злорадные взгляды всех, кому я попадусь на глаза. Здесь мою жизнь будут подчинять правилам, ритуалам, условностям, какие не снились никогда никому. В моем двадцать первом веке из королевских дворцов сбегали…

Бабушка издалека захихикала мерзко. Меня передернуло от ощущения, что она стоит возле моей постели, невидимая, и зубоскалит. Круг замкнулся, меня снова заковали в кандалы.

Я оказалась ни жива ни мертва, в эпохе, которая меня никогда не прельщала, и в статусе, который я с удовольствием променяла бы на любой другой. Чтобы мне не хотелось выть раненой волчицей – я беременна, и это, конечно же, главный приз…

В окошко что-то слабо стукнуло, я вздрогнула, переползла к краю кровати, спустила ноги. Стекло задребезжало снова, кто-то проявлял нетерпение, и я рискнула. Наверное, никто не собирается меня убивать и не ждет, пока я подойду неразумно к окну, чтобы всадить мне в лоб пулю.

Глава четвертая

Я сделала пару шагов и поняла, что быть беременной не так и просто. Животик уверенно выпирал, носить его было тяжеловато, но срок на свой непросвещенный взгляд я определила небольшой. Месяца четыре, быть может, пять. Худенькой и изящной новой мне беременность скрывать было практически невозможно, и пока я шла к окну, недоумевала, как никто не заметил, что Александра в положении, до того как я оказалась в ее теле.

Спасали фасоны? На платье моей несостоявшейся – и оттого озлобленной – мачехи талия немного завышена. А еще Александра могла утягиваться. Дура. Когда случилась авария, ей стало уже не до скрытности, а еще она больше собой не была.

Я подкралась к окну и осторожно выглянула на улицу. Сперва мне показалось – никого, потом я заметила шевеление в лысоватых осенних кустах, и мгновенно меня прошиб холодный пот, я шарахнулась и прилипла спиной к стене, а сердце застучало набатом.

– Аликс!

О господи, это кто-то из малышек!

Как открыть окно, я не имела ни малейшего представления. Да, из кустов выглядывала маленькая бандитка королевских кровей – Лиза, ее зовут Лиза. Удрала, наверное, от гувернантки, подумала я, безнадежно дергая раму, но что-то сделала, видимо, правильно. Окно подалось, я подняла его и перевесилась наружу, благо что подоконники были невысокими.

– Аликс! – крикнула Лиза, продираясь через ветки, не обращая никакого внимания на поцарапанные руки. – Аликс, мы не позволим тебе уехать! Мы будем скучать! Аликс, держи, это тебе передал князь Минич!

Она подбежала к окну, дотянулась и вручила мне записку. Я кивнула, зажала бумажку, вопросов у меня было море, но не задавать же их ребенку.

– Князь… – все-таки вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык.

– Это от него, – протараторила Лиза. Ребенок есть ребенок, хоть царский, хоть школьница с планшетом и в наушниках. Непосредственность, любопытство и желание во всем принять самое деятельное участие. – Я обязательно приду еще, – и, послав мне воздушный поцелуй, она пропала в кустах.

Я стояла и восхищалась водевильным умением императорских дочерей ускользать от бдительной прислуги и не менее театрально недоговаривать важное.

Я сунула записку в зубы и принялась опускать окно. Рама громыхнула и застряла на середине, я выругалась про себя, взгляд упал на кровать – вот и пригодится кошелек, вряд ли кто станет лазить по личным вещам принцессы. Что там написал какой-то Минич, пока неважно, я все равно не знаю, кто он такой, а совершать безумства, будучи беременной, не собираюсь. А вот еда – еда мне нужна, мне нужно лопать за троих, не надушенными бумажками же мне питаться, иронизировала я, засовывая записку в кошелек, а кошелек запихивая под подушку.

Я как-то читала, что практика морить голодом и подвергать всяческим унижениям всех непокорных в добрые старые времена была обычной. Смольный институт отличался суровыми методами, воспитанницы мерзли и недоедали, а если девочка застужалась по-женски и пачкала постель, то ее заворачивали в мокрую простыню и выставляли в коридор на посмешище. Не то чтобы книга про попаданку была достоверным источником, но стал бы автор выдумывать мерзости ради красного словца?

Никто не сказал, что во дворце так не поступают с моими сестренками.

Я подошла к двери и начала в нее колотить. Не может быть, чтобы никого там не было, какой-то соглядатай непременно торчит, чтобы я не сбежала или не натворила глупостей. Может, этот некто и слышал, как я открывала окно и разговаривала с сестрами, но не пошел бы он, по правде говоря?

Моя догадка подтвердилась хотя бы частично. Не сразу, но дверь открылась, зашла затянутая в белое женщина с лицом идола с острова Пасхи и притащила поднос под крышкой, и пахло подношение изумительно. Не успела она выйти, как вошла дама. Красивая, не первой молодости, несколько нервная на вид, явно не из простых, и отдаленно знакомая. Где я могла ее видеть – возле своей постели?

– Ваше императорское высочество, – сдержанно проговорила она, задержав взгляд на моем животе, я сразу гордо его выпятила. Стесняться своего положения в угоду немыслимым правилам я не намерена. – Вам стоит вернуться в постель и лечь.

– Почему? – быстро спросила я. Дама не ответила, сверлила меня взглядом, поджимала губы – а это фирменный знак аристократии, хмыкнула я, сейчас я кинулась, спотыкаясь, исполнять все твои пожелания, по воле твоей кривой морды. Может, Аликс так раньше и поступала, но теперь привыкай к другой Александре.

Наша безмолвная дуэль продолжалась достаточно долго – настолько, что дама сдалась первой, потупила взор, и я решила, что в положении императорской дочери есть свои плюсы. Усмехнувшись, я подошла к столу, подняла крышку с подноса и оценила, что я теперь буду есть. Паштеты, икра, свежий хлеб, масло, варенье. К даме я повернулась спиной, поэтому не смогла в полной мере оценить, как она восприняла то, что я спокойно уселась на стул и намазала бутерброд икрой.

Не то чтобы я никогда не ела икру, но это лучшее, что придумано для беременных.

– Вам стоит одеться, ваше императорское высочество.

Иди к черту.

Я сосредоточенно жевала, следя, чтобы икра не падала на стол. Дама перешла в поле моего зрения, и я сразу вспомнила, где же я с ней встречалась. В вагоне поезда, это ее вместе с Марией вытаскивал герой в разорванном мундире, это она стояла и смотрела на меня под дождем. Гувернантка моих сестер? Фрейлина?