– Помогите мне. Его величество хочет всеми силами замять скандал. Не знаю, как ему удастся решить вопрос с моим браком, но что-то придумает, он же политик. С детьми меня намерены разлучить. – И на немой вопрос я пояснила: – Моя будущая мачеха любезно выложила все планы моего отца. Я с ними не согласна.

– Графиня Потоцкая мудрая женщина, – неожиданно для меня заметила дама, покачав головой. – Я всей душой скорбела по вашей матушке, но брак его императорского величества с графиней, возможно, спасение для всей империи. И дело не в том, что династии нужен наследник.

И вашим, и нашим, поняла я. Дама этого не скрывает, и это не откровенное двуличие, а способ выживания. Или она выживет, или ее выживут.

– Иными словами, вы не пойдете против графини Потоцкой, – я запахнула пеньюар, прошла к столу и села. Есть мне уже не хотелось, зато разболелась пострадавшая при аварии нога. – Уже известно, что случилось с поездом?

Откуда бы я ни ждала беды, она может настичь меня внезапно. Если крушение было не чьей-то халатностью, а покушением, мне стоит принять предложение пересидеть у черта на куличках срок, оставшийся до родов, и настоять, чтобы со мной оставили сестер.

– Все, что я знаю, слухи, – заупрямилась дама, и мне захотелось запустить в нее вилкой. Она настолько близка к семье правящего императора, что слухи – приватные беседы за завтраком. – Его императорское величество себя казнит за торопливость.

Я все-таки взяла со стола нож, перевернула его рукояткой вниз и несколько раз требовательно постучала.

– Они считают, – нехотя выдавила дама, не уточняя, кто «они», я сделала вывод, что инженеры. В это время не было и быть не могло комиссий в полиции и министерствах. – Состав превысил скорость и потерял управление. Погибло много людей, к счастью, в вагоне прислуги.

Я скрипнула зубами, заставив себя сперва перевести ее бесчеловечные слова на нормальный язык. «К счастью» – потому что могла погибнуть императорская семья. Наследников нет, а значит, смута была бы неминуема.

Нож выпал у меня из рук, глухо звякнул о сияющий паркет. В нашем вагоне погибли два человека. Княжна Нина и Александра. Не два – четыре, но что-то щелкнуло у демиурга в его безбашенной голове, и он в последний момент выдернул старшую дочь императора из-под схлопнувшихся будто картон металлических стен, вложил в обессиленное тело первую попавшуюся осиротевшую душу – женщины в самом расцвете сил, с богатым жизненным опытом, чей искалеченный труп остался лежать в горной далекой деревушке под руинами гостиничного ресторана. Три сердца забились вновь, и жизнь продолжалась.

Мне предстоит прожить эту жизнь.

– Я не хочу от вас больше слышать подобных людоедских заявлений, – отрезала я и отпнула упавший нож под стол. – И прошу представить мне завтра же список погибших. Узнайте все про их семьи, про их материальное положение, и посчитайте, какую сумму мы должны платить им ежемесячно, чтобы и дети, и старики жили достойно. Что вы так смотрите, я что, от вас многого прошу?

Будет замечательно, если ты мне еще и представишься, но об этом, похоже, не стоит даже мечтать.

Я оказалась в ситуации, с которой непросто справиться. Значит, я буду делать то, что могу, чтобы окончательно не рехнуться.

Из двадцать первого века с его шестнадцатичасовыми перелетами, фотографиями с поверхности Марса, связью, доступной практически повсеместно, человеческими органами, печатаемыми на принтере, и бесконечным потоком информации, неважно уже, фальшивой или правдивой, меня откинуло на сто пятьдесят лет назад. Здесь все еще не говорят вслух о том, что кто-то когда-то счел постыдным, за этикетом прячут невообразимую грязь, считают, что отнять у матери детей – совершить благо и с облегчением вздыхают, узнав, что старуха с косой насытилась простолюдинами.

Мне нужно всему учиться заново. Я не хочу, но у меня нет другого выбора. В отместку я могу бить эту реальность наотмашь, совершая поступки, о которых здесь и сейчас помыслить никто не может.

Меня затянут в корсет и заставят улыбаться на потеху ликующим верноподданным, даже если сердце мое будет рваться от горя. Я воплощаю чужие амбиции, я материал, политический капитал – с подмоченной, правда, репутацией, но вряд ли обо мне забудут насовсем. Значит, своим положением я буду пользоваться не меньше, чем те, кто имеет рычаги давления на меня.

– Я попрошу принести мне одежду.

Пока ты будешь за ней ходить, я узнаю, что написал мне князь Минич. Может, пойму, кто он такой. Тоже, наверное, бесполезный, как и эта мадам. От доктора только толк и есть.

– И я хочу немедленно поговорить с его величеством.

– Ваше императорское высочество, это невозможно, – тихо, но твердо ответила дама, и я нахмурилась. – Его императорское величество и великие княжны уже отбыли в столицу. Вы останетесь здесь до самых родов. Простите, ваше императорское высочество.

Итак, я погрязла в злобном самоедстве на полчаса. Ругая себя за потерянное напрасно время, я позволила надеть на себя нечто, напоминающее комбинацию, панталоны, чулки, турнюр, подъюбник, нижнюю юбку и наконец платье. С каждым чертовым предметом гардероба я тяжелела на килограмм, платье стесняло движения, было мне, разумеется, мало и не сходилось на животе.

– Ваше императорское высочество, – негромко взмолилась одевавшая меня Глафира Порфирьевна, та самая женщина, которая безотлучно сидела возле моей постели. – Если бы вы надели корсет…

– Исключено. Посмотрите, что еще есть, – и я кивнула на сундук, который по моей просьбе принесли в комнату.

Глафира Порфирьевна, увидев, как изменилось мое лицо, виновато запричитала, что мои вещи удалось спасти не все, сундук – единственное, что не сгорело, но мне еще невероятно повезло, поскольку… на этих словах княгиня Самойлова, Анна Николаевна, вот я и узнала имя моей надзирательницы! – предупреждающе закашляла, Глафира осеклась, а княгиня вышла. Мне показалось – чтобы не быть причастной к тому, что Глафира проболтается.

Но Глафира оказалась кремень и делала вид, змея, что не слышит ни моих прямых вопросов, ни хитрых намеков. Или же я разучилась хитрить.

Обозленная, я высказала Глафире все, что у меня накипело. Отправлять людей в огонь для того, чтобы вытащить какой-то сраный сундук с барахлом, мне казалось преступным. Глафира, бедная, так и села с моим исподним в руках, и черт ее знает, что она навоображала себе, услышав от дочери самодержца слово «сраный».

– Есть такое платье, как на вас, Глафира Порфирьевна? – поинтересовалась я, и Глафира, умудрявшаяся копаться в покореженном, даже обгоревшем сундуке с совершенно прямой спиной, вздрогнула, не торопясь, выпрямилась, повернулась, помотала головой, и от меня не укрылся стыдливый румянец на ее щеках.

Что я такого спросила, черт возьми?

– Высшие силы с вами, ваше императорское высочество, – растерялась Глафира Порфирьевна. – Сии фасоны носили, когда вы еще девочкой были. Откуда такое.

– У вас есть еще? – я изо всех сил постаралась не закатывать глаза, напомнив себе, что Глафира не виновата ни в церемонностях, ни в том, что я, как выяснилось, одевалась по моде. – Если еще такое же платье, как на вас? Если есть, то несите. Оно мне будет как раз.

Как бы ее императорское высочество ни чудила, возражать ей себе дороже, и Глафира ушла, а я подумала, отвязала турнюр, бросила его на кровать и рассмотрела корсет. Значит, дура-Аликс даже не носила платья устаревшего фасона, а утягивала живот. Чем она думала, у нее вообще были мозги, или голова ей была дана, чтобы есть, целоваться и носить, когда нужно, на ней корону?

Я швырнула корсет к турнюру, обняла руками живот. Будь я одна, поступила бы, как один мой современник, самый что ни на есть настоящий принц. Но то, что мог позволить себе образованный парень двадцать первого века, вряд ли могла позволить себе я. Уровень жизни упадет несравнимо, а детям я не просто хочу дать самое лучшее, я в зубы настучу любому, кто попробует откусить кусок моего пирога. Сестры малы и вряд ли станут сражаться со мной за благосостояние, а мачеха витиевато намекала, что мне надо присмиреть и уступить ей место. Как бы не так, не то чтобы мне важен трон, сама сиди на этом чертовом троне, если сумеешь, но жилье, деньги, возможности – это все принадлежит моим детям.

Мальчики или девочки, или сын и дочь? Главное, чтобы они родились здоровенькими и в срок. Здесь никто не поможет, если вдруг что-то пойдет не так.

Я хлопнула себя по лбу. Со всеми тревогами я забыла про письмо князя Минича, будь он неладен, а момент прочитать его был подходящий.

Князь был дурак, хотя я понятия не имела, кем он вообще является. Записку мог прочитать любой, и Лиза наверняка это сделала, а узнать, заглядывал ли кто в письмо, возможности не было никакой. Как нацарапал, так и сложил, запечатал бы хоть сургучом для верности, но нет. Знакомцы у Аликс были такие же бестолочи, как и она сама.

«1615 dil ma perle».

Что же, зато для всех любопытных это такой же ребус, как и для меня. Я сунула записку в кошелек, мысленно пожелав князю вместе с ней куда-нибудь исчезнуть.

Вернулась Глафира, принесла мне нормальное, с моей точки зрения, платье. Да, оно было не новым, воняло горькой травой, зато прекрасно собиралось под грудью и не давило на живот. К нему прилагались подъюбники, еще похуже, чем тот, что напялили на меня, и я клацнула зубами так, что бедняжка Глафира была готова провалиться сквозь землю.

Я набросила на плечи плащ, отороченный мехом, подумала, взяла кошелек, сунула его за пазуху и вышла. Осмотрюсь, что станет моей тюрьмой, решу, стоит ли мне оставаться.

Воздух был морозный и терпкий, небо низкое, деревья посбрасывали листву, клумбы в саду осиротели. Не сказать, что княгиня абсолютно не смотрела за садом, но, скорее всего, наскоро нашуршали, когда приехала императорская семья. Дорожки почищены, но выложены небрежно и давно, часть камней повылетала с тропинок, и от греха подальше их убрали. Вазоны никто не белил уже несколько лет, грустные статуи посерели, в фонтане плавала дохлая мышь. Столь же заброшенным казался и особняк – одноэтажный, каменный, основательный, но облупившийся. Не то чтобы человек с неплохим состоянием непременно должен дрыхнуть на дизайнерской мебели и есть с тарелок не из масс-маркета, вовсе нет, не все помешаны на интерьере, удобно жить, и ладно. Но у богатого человека не будет протекать крыша и совершенно точно не будет разбито окно, потому что комфорт и безопасность это не про субъективный уют и красоту.

Хозяйственные постройки стояли в отдалении и выглядели еще более убого, чем господский дом. Пока я проходила по комнатам, состояние имения в глаза не бросалось – наоборот, все выглядело броско, а снаружи запустение и заброшенность скрыть не вышло. Дверь курятника была нараспашку, по двору бродили мокрые куры, и в супе эти тощенькие экземпляры смотрелись бы очень невесело. Крестьянка гремела ведром, но меня не видела, я улучила момент и заглянула в коровник. Меня приветствовали тоскливым «му-у».

– …то, Матрешка, коли барин на карты царские деньги не спустит, то и поправим, глядишь, дела, – услышала я и судорожно заметалась. Никто не погонит меня со двора, смелости ни у кого не хватит, но чужой разговор – информация, которой мне так не хватало, и пусть как можно дольше и откровеннее говорят.

Едва не поскользнувшись на коровьем дерьме и подумав, что, в общем-то, в большее дерьмо я вряд ли вляпаюсь, я заскочила за открытую дверь. Даже если застанут и посчитают оскорблением, проглотят. Мое положение незавидно, зато я могу им козырять.

– Долго великая княжна-то пробудет? – раздался второй голос, совсем девчоночий. – А что, она сильно болеет?

– Сильно, не сильно, – проворчала первая женщина. – Ты, Матрешка, языком-то не мели.

Она загромыхала ведрами, я застыла – не в коровник направляются? Нет, остались пока на дворе, надолго ли.

– Одним глазком бы взглянуть! – мечтательно протянула Матрешка. – Мыслимое дело, сама великая княжна!