Не царское это дело (страница 7)
– Да такая же баба, как мы с тобой, – незло рассмеялась женщина. – На-ка вот, подсоби, да не пролей смотри! Что тебе княжна, вон на барыню нашу глянь. Ты вот за Егорку все замуж хочешь, а что барин, что Егорка – одна беда. Лучше уж как Полкан мой покойный, да где тебе Полкана такого взять. Цы-ы-ыпа-цыпа-цыпа!..
Оголодавшие куры со всех ног понеслись к зерну, хлопая крыльями и громко матерясь. Их хриплое квохтанье напоминало попытку завести давно погибший движок моторной лодки.
– Скажешь, тетя Лукерья, – всхлипнула Матрешка. – Дядя Полкан, он же кривой, хромой был!
– А зато не бил! – рявкнула на нее Лукерья. – Барыню давеча видала? То-то. Как я девкой рыдала – не передать. Кривой, хромой, а зато как стерпелось – добрый да ласковый, работящий, ни минутки без дела не сидел! Да у меня лучшая изба была, а хозяйство какое! А детки? Из одиннадцати ни один не помер, все в люди вышли. А Егорку твоего лупить самого, пока дух не вышибешь, да куда тебе, ему бы Марью в жены, чтобы оглоблей, чуть что, поперек спины.
Интересные нравы, но выводы Лукерьи мне нравятся. Вот кто определенно понял жизнь. Но выходить я все-таки не рискнула. Корова опять замычала, и мне пришлось вжаться в стену – Лукерья зашла, начала возиться возле стойла, я стояла, стараясь не дышать.
– А барыню барин пошто бьет? – прозвучал голос Матрешки прямо за дверью.
– Да не твоего ума это дело, трещотка, – осекла ее Лукерья, а Матрешка вошла в коровник, встала ко мне спиной, и я видела только ее грубое серое платьице и толстенную золотистую косу. Не такая уж она и девочка, как показалось, лет пятнадцать-шестнадцать ей есть. – Пошто бьет… Может, при княжне-то и присмиреет. Царские мужики весь барский дом перерыли, все избы, а кольца так и не нашли. Пропало кольцо, а нам и слава небесам, что взятки гладки.
Она, заинтриговав меня сверх всякой меры, с грохотом поставила очередное ведро, вышла на двор, и я оглохла от куриного протеста. С руганью Лукерья ловила курицу, а когда наконец охота увенчалась успехом, кликнула Матрешку «башку рубить», я осталась в коровнике одна, и загадок у меня прибавилось.
Что за пропавшее кольцо и почему крестьянки рады, что его не нашли? Первая мысль – с них сняли подозрения в краже, вторая – если у моих гостеприимных хозяев так плохи дела, то не они ли присвоили то, что плохо лежало? Но красть у императора, а судя по тому, что обыск устроили «царские мужики», так и было, – это надо окончательно рассориться с головой и даже допускать, что ее вовсе лишишься.
Мой коронованный батюшка щедр, с досадой подумала я, раз отстегнул на мое содержание, но даже холопы догадываются, куда эти деньги пойдут. С этой мыслью я вышла на улицу и вытащила кошелек, чтобы еще раз прочитать записку. Чем черт не шутит, вдруг свежим взглядом я увижу в ней скрытый смысл.
Я зажмурилась, поморгала, сунула в кошелек тонкие нежные пальчики. Записки не было, словно я ее туда не клала, но я ведь еще из ума не выжила?
Я попыталась вспомнить, приближалась ли Глафира к моей постели. Нет, я бы заметила, значит, записка здесь, надо искать получше. В сердцах я защелкнула кошелек, а когда открыла снова, то сразу зацепила ногтем оторванную подкладку, и там, укромно, и лежала записка.
«1615 dil ma perle».
Глава шестая
Яснее ничего не стало. «Perle» – это жемчужина, но «1615 dil ma» оставляло массу вопросов. Я повертела записку, посмотрела ее на свет, подумала, что на бумажке достаточно места, чтобы написать важное лимонным соком или молоком.
Нагрею на свече, решила я и снова отправила записку в кошелек, а кошелек – за пазуху. Наступал вечер, начинало холодать, но в плаще даже в легком платье я не озябла, уходить в дом не хотелось, и я пошла, не спеша, с хозяйственного двора в парк. В то, что от него оставила осень.
Деревья тянули к низким облакам тонкие дрожащие ветки, словно молились о чем-то, и под ногами шуршала опавшая, неубранная листва. Скоро зима, наверное, здесь такие же времена года, как и в моем мире, и все будет мне назойливо напоминать о том, что я потеряла. Свое положение, свое влияние, свою свободу, своих близких. Взамен я получила статус – выше не бывает, но влияние придется завоевывать, а без влияния свободы не видать. Родившая без мужа дочь императора – да, позор. Как доказать, что никто не имеет права смотреть на меня из-за этого косо?
Тихий плач я услышала, когда обходила дом, и остановилась. Окно было чуть приоткрыто, но занавешено, и мне стало интересно взглянуть на комнаты княгини Самойловой. Настолько же они хороши, как мои? Или больше похожи на прочее, что я вижу – словно дом человека, которому недолго осталось. Прибрано заботливыми руками сиделки, но так, чтобы наниматель не попрекал бездельем: старушка спит, а деньги капают.
Остаться или уехать? Свой дом я найду без труда, любой ванька укажет мне императорский дворец, в эти времена селебритиз от народа не скрывались, да и невозможно скрыться, когда все твои экипажи и свита наперечет известны всем и каждому. Что я буду делать в этом имении – только ждать, что я буду делать во дворце – отстаивать свои интересы.
Во что бы то ни стало мне нужно всем показать свое «интересное» положение. Велик шанс, что подданным объявят о смерти моих детей во время родов, но равно есть вариант, что поостерегутся.
Здесь у меня вариантов нет. Здесь я заложница. Я пожевала губу, прислушиваясь к рыданиям. Занавеска чуть колыхнулась, и я убралась, прошлепала вдоль стены, поднялась на крыльцо, похлопала по шее мраморного льва, разинувшего пасть. И вроде выглядит зверь внушительно и эффектно, но с общим видом дома вяжется надрывное «дай пожрать».
Я вошла, и пожилой мужчина в поношенном фраке с чужого плеча поклонился мне в пояс. Раболепие покоробило, я с трудом заставила себя держать спину ровно и промолчать. Лакей принял у меня плащ, и без всякой связи с его угождением меня посетила блестящая, как мне показалось, идея.
– Князь у себя? – спросила я с граничащим с неприязнью безразличием.