А вот себя Тидженс не уберег. Макмастер с любовью и беспокойством поглядывал на гениального младшего товарища. Тидженс угодил в западню, жестокую ловушку, расставленную самой ужасной женщиной на свете.

Макмастер вдруг понял, что упивается безупречной гладкостью своего текста меньше, чем предполагал.

Он с воодушевлением взялся за первый параграф. Отметил, что издатели угодили ему со шрифтом.

В какой ипостаси мы бы не рассматривали его –  как художника, создающего загадочную, чувственную и в то же время точную красоту форм; как поэта, сплетающего слова в мелодичные, раскатистые и полнокровные строки, столь же красочные, как его полотна; или же как философа, черпающего озарение в тайнах великих мистиков, –  Габриэль Чарльз Данте Россетти^[8], герой сей скромной монографии, без всякого сомнения оказал глубокое влияние на нашу цивилизацию, отразившееся и на внешних проявлениях, и на более глубинных процессах, и на повседневной жизни современного общества.

Не испытывая должного наслаждения, Макмастер пролистал предисловие и уставился на абзац в середине третьей страницы. Глаза его бесцельно блуждали по строкам.

Герой сего повествования родился в западно-центральной части метрополиса тех лет.

Слова будто потеряли всякий смысл. Вероятно, он еще не отошел от утренних событий. За завтраком поверх края кофейной чашки Макмастер заметил в дрожащих пальцах Тидженса серо-голубой листок, исписанный жирным размашистым почерком этой ненавистной ведьмы. Тидженс уставился на Макмастера с выражением, которое приписывают баранам перед новыми воротами. Какое у него было лицо! Землистое! Искаженное! Серая маска с острым треугольником носа.

Макмастер задохнулся, как от удара под дых. Он подумал, что Тидженс попросту сошел с ума. Впрочем, наваждение прошло. Тидженс придал лицу обычное лениво-насмешливое выражение. Позже, уже в конторе, он произнес перед сэром Реджинальдом чрезвычайно убедительную –  и довольно резкую –  речь о неверности официальных данных по миграции населения на западных территориях. Сэр Реджинальд был очень впечатлен. Данные требовались для речи министра колоний или ответа на запрос департамента, и сэр Реджинальд пообещал представить доводы Тидженса высокому начальству. Подобное открытие, без сомнения, принесет славу всему отделу и пойдет в зачет молодому сотруднику. Им приходилось опираться на цифры, предоставляемые правительствами колоний, и подловить их на неточности считалось большой заслугой!

А теперь поникший Тидженс в сером твидовом пиджаке сидел напротив –  большой и неуклюжий. Белые аристократические кисти безжизненно свисали между колен, взгляд уперся в цветную фотографию Булонского порта рядом с зеркалом под багажной полкой. Светловолосый, румяный и отрешенный –  не поймешь, о чем он думает. Вероятно, о математической теории волн или ошибках в чьей-то статье про арминианство. Макмастер прекрасно понимал, что, как это ни странно, он понятия не имеет, что творится в душе у друга. Они никогда не откровенничали –  так уж повелось. Разве что пару раз.

Накануне отъезда в Париж на собственную свадьбу Тидженс посетовал:

– Вот, женюсь подпольно, старина Винни… А куда теперь денешься?..

И однажды, совсем недавно, признался:

– Черт побери, я даже не уверен, что ребенок от меня.

Последнее признание потрясло Макмастера до глубины души –  ребенок родился семимесячным и больным, и неуклюжая забота Тидженса о тщедушном создании и без того смущала Макмастера, а после услышанного он и вовсе пришел в ужас. Такое не говорят равному. Только стряпчим, врачам и священникам –  людям низшего класса. Если уж говорят, то в поисках сочувствия, но Тидженс сочувствия не просил. Он саркастически добавил:

– Впрочем, надо отдать жене должное, в обратном я тоже не уверен. Даже Маршан не может меня просветить.

Маршан была старой нянькой Тидженса.

– Ты не прав –  он настоящий поэт! –  вдруг выпалил Макмастер.

Сия ремарка объяснялась тем, что в ярком свете вагона Макмастер разглядел серебристо-белую прядь в волосах друга. Возможно, Тидженс поседел давно: когда живешь вместе, перемены почти не заметны. К тому же йоркширские румяные блондины седеют очень рано –  у Тидженса уже к четырнадцати годам появились первые проблески седины, отчетливо видные на солнце во время игры в крикет.

Однако потрясенный Макмастер вообразил, что Тидженс поседел от письма жены –  всего за четыре часа! Значит, в душе он чудовищно страдает и нужно его отвлечь. Таков был ход мыслей Макмастера, и поэтому он, неожиданно для самого себя, опять завел разговор о своем художнике, поэте и философе.

– Не припомню, чтобы я… –  начал было Тидженс.

В Макмастере уже взыграло шотландское упрямство. Он процитировал:

Бок о бок стоя,
Протяну я руку,
Увы! Меж нами мгла,
Нам суждена разлука,
Сердца полны тоской.
О, не смотри мне вслед!^[9]

– Разве это не поэзия? Великие стихи!

– Не знаю, –  презрительно протянул Тидженс, –  я читаю только Байрона. Но картина премерзкая!

– Какая картина? –  удивился Макмастер. –  Та, что выставлена в Чикаго?

– Та, что возникла в моей голове! –  воскликнул Тидженс и с внезапной яростью продолжил: –  Черт побери! Почему мы так упорно пытаемся оправдать распутство? Англия сошла с ума! Для высшего класса стараются Джон Стюарт Милль и Джордж Элиот^[10]. То же распутство, только в красивой обертке. Увольте меня, пожалуйста! Противно думать, как жирный похотливый тип в замызганном домашнем халате и дешевая девица в буклях или низкопробная мадам рассуждают о страсти, с чавканьем поедая бекон в окружении зеркал, где отражаются их отвратительные телеса, безвкусная позолота и висячие люстры.

Макмастер побледнел, как мел, борода у него встала дыбом от возмущения.

– Ты… ты не смеешь!.. –  запинаясь, произнес он.

– Еще как смею, –  парировал Тидженс. –  Впрочем, я не должен говорить тебе этого. Признаю. Но тогда и ты ничего не доказывай. Это оскорбительно.

– Положим, –  сухо заметил Макмастер, –  я выбрал неподходящий момент.

– Не понимаю, о чем ты, –  сказал Тидженс. –  Подходящего момента не будет. Давай согласимся на том, что пробиться в обществе, не поступаясь моралью, практически невозможно. Мы оба это знаем, но порядочные авгуры смеются под масками. И ничего друг другу не доказывают^[11].

– Весьма аллегорично… –  проворчал Макмастер.

– Я прекрасно понимаю, –  уверил Тидженс, –  что тебе жизненно необходимо заручиться поддержкой миссис Кресси и миссис де Лему. Старик Инглби им доверяет.

Макмастер лишь возмущенно фыркнул.

– Это разумно, –  продолжил Тидженс. –  Я всячески тебя поддерживаю. Таковы правила игры. Так уж сложилось, значит, так правильно. Повелось еще со времен «Смешных жеманниц»^[12].

– Гладко говоришь… –  сказал Макмастер.

– Вовсе нет, –  возразил Тидженс. –  Я как раз не умею говорить гладко, именно поэтому мои высказывания как кость в горле для любителей литературных оборотов вроде тебя. Скажу одно: я за моногамию!

– Ты? –  изумился Макмастер.

– Я, –  невозмутимо подтвердил Тидженс. –  За моногамию и целомудрие! И за то, чтобы не кричать об этом на всех углах! Конечно, если настоящий мужчина желает женщину –  за чем дело стало? Только не надо об этом распространяться. Конечно, было бы гораздо лучше обойтись совсем без женщины. Как без второго стакана виски…

– Это, по-твоему, моногамия и целомудрие? –  перебил Макмастер.

– Именно, –  подтвердил Тидженс. –  Разве нет? По крайней мере честно. А ваша мышиная возня и многословные оправдания любовью отвратительны. Ты хочешь воспеть многоженство? Что ж, пожалуйста, может быть, и остальные джентльмены поддержат.

– Ты ставишь меня в тупик, –  сказал Макмастер. –  Все это ужасно неприятно… Ты будто оправдываешь распущенность. Мне это не нравится.

– Пусть неприятно, –  согласился Тидженс. –  Правда всегда раздражает. Я считаю, что лицемерных моралистов нужно попросту запретить. Паоло с Франческой^[13] отправились прямиком в ад –  и точка. Данте их не оправдывает. А твой поэт пытается выплакать себе место в раю.

– Вовсе нет! –  воскликнул Макмастер, а Тидженс невозмутимо продолжал:

– Представим, что некий романист, соблазнивший не одну заурядную девицу, пишет книгу, прикрывая свои поступки благородной идеей о правах и свободах простого человека.

– Признаю, –  согласился Макмастер, –  Бриггс зашел слишком далеко. Не далее чем в прошлый четверг я говорил ему в гостях у миссис Лиму…

– Я не говорю про него конкретно, –  перебил Тидженс. –  Я вообще не читаю романов. Я рассуждаю гипотетически. И мой пример невинней ваших прерафаэлитских ужасов. Нет, я не читаю книг, но слежу за тенденциями. Впрочем, если кому-то удается оправдать бесконечные мелкие интрижки высокими идеалами, это даже вызывает уважение. Конечно, было бы лучше открыто хвастаться победами, но что поделаешь…

– Твои шутки иногда переходят все границы. Я тебя предупреждал, –  сказал Макмастер.

– Какие тут шутки, –  возразил Тидженс. –  Рабочий класс начинает заявлять о себе. Это неудивительно! Они единственные в нашем обществе здоровы и телом, и духом. Они и спасут страну, если ее еще можно спасти.

– И ты еще называешь себя тори! –  воскликнул Макмастер.

– В наше время рабочий класс, окончивший школу, предпочитает нерегулярные и кратковременные связи. Люди сходятся, летом едут отдыхать в какую-нибудь банальную Швейцарию. В остальные сезоны тоже не унывают –  усердно красят ванные комнаты белой эмалью, как сейчас модно.

– Вот ты говоришь, что не читаешь романов, а я узнал цитату, –  заметил Макмастер.

– Не читаю, но знаю содержание, –  ответил Тидженс. –  В Англии с восемнадцатого века ничего путного не написали –  если только женщины… Но любители эмали вполне законно желают увековечиться в яркой и пестрой прозе. Почему бы нет? Здоровое желание, по-моему. Они вообще более здоровы, чем… –  Он замялся.

– Чем кто? –  спросил Макмастер.

– Не хочу никого обидеть, –  ответил Тидженс.

– Ты намекаешь, –  едко вмешался Макмастер, –  на людей, которые, напротив, ведут созерцательную и праведную жизнь?

– Именно так, –  согласился Тидженс и процитировал одно из любимых стихотворений Макмастера:

Она шагает средь полей,
Пасет своих овец.
Всегда пряма, всегда права
И дум несет венец^[14].

– Черт тебя побери, Крисси. Все-то ты знаешь.

– Да, –  задумчиво произнес Тидженс. –  Праведную пастушку я бы тоже обидел… Впрочем, если она будет дамой твоего сердца, я буду вежлив. Будь уверен. Особенно если она окажется хороша собой.

Макмастер вдруг ясно представил себе, как большой и неуклюжий Тидженс шагает рядом с его долгожданной дамой сердца над прибрежными утесами среди высокой травы и маков, старательно развлекая ее беседой о Тассо и Чимабуэ^[15]. Тидженс ей, скорее всего, не понравится. Он вообще редко нравился женщинам. Их отпугивал его странный вид и молчаливость. Иные его даже ненавидели. Зато некоторые были от него без ума.

– Я в тебе не сомневался, –  примирительно воскликнул Макмастер. –  Все же неудивительно, что…

«Неудивительно, что Сильвия считает тебя безнравственным», –  собирался сказать он. Жена Тидженса утверждала, что Тидженс несносен. Молчит, заставляя ее скучать, или говорит ужасные непристойности. Макмастер не стал договаривать.

– Тем не менее, когда начнется война, именно эти мелкие снобы спасут Англию, потому что имеют смелость знать, что хотят, и говорить об этом открыто, –  продолжал Тидженс.