Его старший товарищ едва слушал эти излияния. На него тяжким бременем давило командование частью непомерных размеров с разношерстным штабом, набитым бестолковыми, постоянно меняющимися младшими офицерами, с сержантским составом, отлынивающим от любой работы, с рядовыми, почти поголовно набранными в колониях и не привыкшими довольствоваться скудным пайком, и с учебкой, из которой теоретически можно было черпать ресурсы, если бы не упорное сопротивление всех причастных, основанное на твердой уверенности, что право на это есть только у регулярных войск. В общем, служебных трудностей было предостаточно, а тут еще и личные дела требовали внимания. Ведь он, капитан Тидженс, только недавно выписался из госпиталя и не успел обзавестись хозяйством. В бараке, обтянутом брезентом, где он временно размещался, пока хозяин, начальник медицинской службы учебки, проводил положенный отпуск в Англии, от керосинового обогревателя стояла удушающая жара, а стоило его выключить, холод и сырость пробирали до костей. Денщик, оставленный приглядывать за бараком, оказался недоумком. Воздушные налеты германской армии не давали продыху. Людей на базе скопилось, как сардин в банке. В город выйти невозможно. Подразделения, отвечающие за набор рекрутов, получили приказ как можно меньше мозолить глаза. Новобранцев разрешали отправлять только по ночам. Но как это провернуть, если не реже десяти минут налетали вражеские самолеты, после чего по два часа приходилось сидеть без света? Каждому новобранцу полагалось иметь по девять комплектов жетонов и бумаги, подписанные офицером. И все эти чертовы правила были правильными, вот только как соблюсти их на деле? Той ночью капитану предстояло отправить две тысячи девятьсот девяносто четыре человека. Умножаем это число на девять и получаем двадцать шесть тысяч девятьсот сорок шесть. Станок для штамповки жетонов ему никто не предоставит – нечего и мечтать. Но как тогда оружейнику из учебки, помимо обычной работы, успеть наклепать еще пять тысяч девятьсот восемьдесят восемь дополнительных солдатских жетонов?

Юный капитан продолжал свой бессвязный монолог. Его болтовня про круг, который вот-вот замкнется, и грядущую смену тысячелетий тревожила Тидженса. Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, насторожится, услышав такое, ведь это верный признак подступающего опасного помешательства. Тидженс почти ничего не знал про этого спятившего юнца. Если судить по внешности, для хорошего кадрового офицера тот был слишком смугл, смазлив и, похоже, неуравновешен. Однако орден «За выдающиеся заслуги» с одной планкой, Военный крест и иностранные наградные ленты говорили об обратном. Лестно о нем отзывался и генерал Кэмпион, зачем-то особо отметив, что парень имеет учрежденную вице-канцлером премию за знание латыни. Интересно, а генерал сам-то понимал, за что дается эта премия и что представляет собой ее лауреат? Скорее всего, нет. Похоже, он присовокупил эти сведения к своей записке из тех же соображений, по которым вожди дикарей нацепляют на себя блестящие побрякушки. Хотел показать, что он, генерал лорд Эдвард Кэмпион, человек, не чуждый учености и культуры. Воистину, людское тщеславие не знает границ.

Получалось, что, несмотря на свою смуглость и смазливость, парень все же был хорошим офицером. По-видимому, в этом противоречии и заключалась разгадка. Страсть, когда ее долго приходится сдерживать, сводит с ума. С 1914 года он, должно быть, неизменно демонстрировал рассудительность, соблюдал дисциплину, терпеливо сносил тяготы, подавлял все неуставные побуждения – и это на фоне всеобщего хаоса, адского огня, крови, грязи и пустых жестянок. Образ юноши, словно на эскизе для парадного портрета, предстал перед внутренним взором Тидженса – с широко расставленными ногами, на фоне задника цвета алого огня и еще более алой крови. Капитан тихонько вздохнул. Миллионы людей не выбирали для себя такой жизни, но вынужденно ею жили.

Взять хотя бы те две тысячи девятьсот девяносто четыре новобранца, которые находились под его командованием последние пару месяцев – немалый срок по нынешним меркам. Вместе со старшим сержантом Коули он чутко приглядывал за ними, их боевым духом, следил за мозолями, пищеварением, сдерживал растущее нетерпение и жажду женского общества. Тидженс представил, как солдаты маршируют колонной, растягиваясь и извиваясь змеей по огромной равнине – голова уже нырнула за горизонт. Так огромная рептилия в зоопарке, медленно скользя, уходит под водную гладь пруда, опускается ниже и ниже, пока не достигнет незримого, но непреодолимого барьера, простирающегося от глубин земли до вершин неба.

Навалилось мучительное уныние. Неразберихе, тупости и кровопролитию нет конца. Всех этих людей отдали в руки самым циничным и безответственным интриганам, строящим в длинных коридорах тайные планы, от которых потом обливаются кровью сердца по всему миру. В их руках все эти люди просто игрушки, а муки, переносимые ими, не более чем повод для политиков поупражняться в красноречии, лишенном не только души, но и ума. Сотни тысяч человек рассеяны по мерзкой бескрайней зимней слякоти. Как орехи, раскиданные пустоголовыми сороками. Но ведь это живые люди, а не «население». Люди, о которых надо заботиться, – каждый с костями, коленями, штанами, подтяжками, винтовкой, домом, страстями, внебрачными связями, пьянством, приятелями, картиной мира, мозолями, наследственными болезнями, знакомым бакалейщиком и молочницей, любимым газетным киоском, непутевыми детьми, гулящей женой. Рядовые и сержанты. И несчастные младшие офицеры. Да поможет им бог, всем этим лауреатам университетских премий за хорошее знание латыни.

Что касалось конкретного лауреата, торчавшего перед Тидженсом, похоже, он не выносил шума, поэтому всем присутствовавшим приходилось соблюдать тишину.

И это, видит бог, было справедливо. Как-никак здесь тихо и методично подготавливалось мясо для бойни. Новобранцы! Им стоило бы размышлять, а еще лучше молиться и строчить домой последние весточки про то, как «жутко бухают пушки».

В здешний крохотный городок и его окрестности согнали полтора миллиона человек, как будто бросили тухлятинки в крысиный угол. Немецкие самолеты чуяли их за сотню миль и могли бы нанести больший урон, чем разбомбив четверть Лондона. На противовоздушную оборону особой надежды не было. Ее организация походила на злую шутку. Лупили наугад чем попало, как школьники, забрасывающие камнями барахтающихся в воде крыс. Вокруг штаба ситуация обстояла чуть получше, но в целом было вообще не смешно.

Хандра навалилась сильнее. Недоверие к лондонскому кабинету министров, охватившее большую часть здешней армии, ощущалось сродни физической боли. Невыносимо было думать, что все эти непомерные жертвы и бескрайние нравственные мучения служили исключительно удовлетворению мелкого личного тщеславия людей, которые на фоне охваченных войной территорий и сходящихся на них сил казались сущими пигмеями. В отличие от этих равнодушных политиканов капитан жил заботами и тревогами промокших миллионов в грязно-коричневой форме. Они могли умереть, пасть в бою, погибнуть в завалах, не проявив при этом ни молодецкой лихости, ни уверенности в правом деле, ни парадного блеска, но только сжав челюсти и нахмурив брови.

Надо было признать: Тидженс ровным счетом ничего не знал о стоящем перед ним молодом офицере. А тот внезапно замолк, вероятно, ожидая ответа на свой вопрос. О чем он спрашивал? Тидженс понятия не имел, потому что давно перестал слушать. В канцелярии повисла гнетущая тишина. Все ждали.

– Ну, и что вы на это скажете, хотел бы я знать? – потребовал парень с ненавистью в голосе.

Размышления Тидженса текли своим чередом. Существует много разных видов помешательства. Интересно, какое у него? Не алкогольное точно. Парнишка был трезв, хотя и бормотал, как пропойца. Приказав ему сесть, Тидженс действовал наугад, понадеявшись, что молодой офицер из тех сумасшедших, чье подсознание мгновенно, как по волшебству, реагирует на воинский приказ. Он помнил, как еще в Англии однажды рявкнул «Кругом!» ополоумевшему солдатику, несущемуся мимо его палатки со штыком наперевес. Преследователи, гнавшиеся за ним, были меньше чем в полусотне метров, однако, едва услышав команду, беглец резко затормозил и развернулся лицом к офицеру, щелкнув каблуками, как гвардеец. За неимением лучшего Тидженс решил повторить этот трюк на своем свихнувшемся товарище. Не сработало.

– О чем вы? – рискнул уточнить он.

– Вижу, ваше высокомерное благородие не соизволило меня слушать, – едко процедил капитан Маккензи. – Я спрашивал про моего скотского дядюшку – подлеца, которого вы записали в свои лучшие друзья.

– Генерал приходится вам дядей? Генерал Кэмпион? Чем он вам насолил?

Тидженсу казалось, что генерал, напротив, проявил поистине отеческую заботу в отношении молодого капитана – направил того во вверенную ему, Тидженсу, часть с сопроводительной запиской, в которой просил приглядеть за ним, отрекомендовав как славного малого и достойного офицера. Написано это было собственной рукой генерала и дополнялось рассказом о подвигах капитана Маккензи на ниве учености. Тидженса тогда поразило, что генерал так заботится о заурядном командире пехотной роты. Чем этот парень сумел так его очаровать? Конечно, генерал был не лишен обычного добродушия и, если бы ему представили офицера, немного тронувшегося умом, но с безупречной репутацией, он непременно похлопотал бы за него. Тем более Тидженса генерал считал человеком глубоким, ученым и надежным, способным позаботиться об одном из его протеже. И, возможно, вообразил, будто батальон Тидженса простаивает без дела и поэтому может стать неплохой палатой для душевнобольного. Однако если Маккензи приходился генералу Кэмпиону племянником, это все объясняло.

– Мой дядя? Мой?! Скорее, ваш! – воскликнул парнишка.

– Нет, вы ошибаетесь, – отрезал Тидженс.

В родстве они не состояли, хотя генерал Кэмпион, бывший старым другом его отца, приходился ему крестным.

– Тогда это чертовски смешно. И чертовски подозрительно. С чего бы этому мерзавцу так печься о вас, если вы не его родня? Вы не солдат… Не воин… Посмотрите на себя! Куль с мукой, да и только! – Маккензи умолк, переводя дух, и снова затараторил: – В штабе поговаривают, будто ваша жена прибрала к рукам подлеца генерала. Я не верил этим слухам. Не верил, потому что считал вас совсем другим человеком.

Слушая этот бред, Тидженс лишь усмехался. Но вдруг все его массивное тело, упрятанное в грязно-коричневое сукно, накрыло волной нестерпимой боли – боли, коварной и жестокой, которая настигала этих отчаянно занятых, обремененных неотложными делами мужчин всякий раз, когда они вспоминали о доме и могли лишь догадываться, какие беды творятся там, где-то далеко, под покровом тьмы, однако были бессильны отвести их от любимых. Необыкновенная красота жены, с которой он разлучился, – а Сильвия была необыкновенно хороша! – вполне могла спровоцировать скандальные слухи о том, что она, так сказать, на родственных правах втерлась в штаб и окрутила генерала. До сих пор, по милости Божьей, скандалов удавалось избегать, несмотря на патологическую, мучительную неверность миссис Тидженс. Он даже не мог с уверенностью сказать, был ли их ребенок, в котором он души не чаял, от него. Увы, с невероятно красивыми – и жестокими – женщинами такое случалось. Однако раньше Сильвия всегда вела себя с подчеркнутой, надменной осмотрительностью.

Как бы то ни было, три месяца назад они расстались. По крайней мере, для Тидженса это выглядело именно как разрыв. И в его семейной жизни воцарилась полная, всепоглощающая пустота.

Нежданно в бурой темноте перед его взглядом предстал образ Сильвии, настолько четкий и яркий, что он вздрогнул. Высокая, статная, сказочно прекрасная и на удивление непорочная. Без единого изъяна. В узком блестящем платье из парчи, вся светящаяся, с тяжелыми, тоже будто парчовыми, косами, уложенными над ушами. Точеное, породистое лицо, изящная белозубая улыбка, маленькая грудь, тонкие и длинные, грациозно опущенные вниз руки… Нередко от чрезмерной нагрузки глаза играли с Тидженсом подобные шутки, с пугающей четкостью воспроизводя на сетчатке образы того, что занимало его мысли или – хуже того – что пряталось в глубинах сознания. Похоже, глазам уже давно пора дать отдых! Сильвия смотрела прямо перед собой, в уголках ее губ таилась едва приметная, но не вызывающая сомнений враждебность: по-видимому, наконец, придумала, как нанести решительную рану его молчаливой персоне. Тут очертания знакомой фигуры стали размываться, переходя в голубоватое сияние наподобие готической арки, и, скользнув вправо, исчезли из поля зрения.