Тидженс представления не имел, где теперь обретается его жена. Он давно перестал следить за светской хроникой. Перед расставанием она уверяла, что отправится в монастырь в Биркенхеде, но ему на глаза уже дважды попадались в газетах ее фотографии. На первой она проводила время с леди Фионой Грант, дочерью графа и графини Алсуотер, и лордом Суиндоном, дельцом из высшего общества, которому прочили пост министра внешнеэкономических связей. Все трое шагали по двору замка лорда и… улыбались! Подпись под снимком – не без колкости – сообщала, что муж миссис Кристофер Тидженс служит на фронте. Вторая фотография, вернее, подпись к ней была еще более саркастична. На снимке Сильвия стояла перед парковой скамейкой, на которой, развалившись, вполоборота сидел заливающийся смехом молодой человек в изящном цилиндре – голова откинута, выпирающая челюсть вздернута кверху. Описание гласило, что миссис Кристофер Тидженс, муж которой находился во фронтовом госпитале, рассказывает занятную историю сыну и наследнику лорда Биргема. Еще одному выходцу из клики мошенников-аристократов, ворочающих миллионами и подминающих под себя прессу.

Когда Тидженс рассматривал этот снимок, сидя в обшарпанной, тесной приемной госпиталя в ожидании выписки, его на миг пронзила мучительная догадка – журналисты решили потопить Сильвию. Однако иллюстрированные журналы никогда не топят светских красавиц. Иначе чьи фото им печатать на своих страницах? Но тогда получается, Сильвия сама настояла на провокационной подписи, чтобы подогреть пересуды о том, как она весело проводит время, пока ее муж проливает кровь за родину. Видимо, решила объявить ему войну. Но теперь что толку об этом сокрушаться? Характер его жены представлял собой умопомрачительную смесь суровой прямоты, абсолютного бесстрашия, крайнего безрассудства, искреннего великодушия, даже доброты вперемешку со звериной жестокостью, однако ни в чем не проявлялся лучше, чем в неприкрытом презрении – хотя нет, какое уж там презрение! – в циничной ненависти по отношению к своему мужу, к войне, мнению общества… и даже к благополучию собственного ребенка. Тидженс вдруг осознал, что ее давешний образ, нарисованный его уставшим взором, был подкинут памятью о том вечере, когда она стояла, прямая и сосредоточенная, у кроватки их сына, заболевшего корью, и беззвучно шептала цифру, до которой дотянулась красная ниточка ртути на термометре, – цифру настолько страшную, что даже теперь Тидженсу становилось не по себе. Они тогда гостили в доме его сестры в Йоркшире, местный врач отказался брать на себя ответственность и… Тидженс до сих пор помнил горячечное тепло, исходившее от маленького, похожего на мумию тельца. Он накрыл голову и лицо малыша тканью – просто, чтобы не видеть – и опустил теплый, пугающе хрупкий сверток в воду со льдом. Сильвия стояла навытяжку, уголки губ слегка шевелились; упрямая ртуть нехотя поползла вниз. Вполне возможно, она по-своему любила дитя, однако, стараясь побольнее задеть отца, причинила непоправимый вред сыну, ведь, как известно, ничего не может быть хуже для ребенка, чем мать с репутацией гулящей девки.

– А не отправить ли нам, сэр, посыльного к старшему повару учебки с сообщением, что новобранцев перед отправкой придется накормить ужином? – поинтересовался старшина Коули, перебравшись поближе к офицерскому столу. – А второго отправить к интенданту со сто двадцать восьмыми? Все равно они здесь без дела сидят.

Капитан Маккензи продолжал бесконечный монолог, но жену Тидженса больше не поминал – вернулся к своему знаменитому дядюшке. Правда, что именно он хотел донести до слушателей, яснее не становилось. Тидженс рассчитывал отрядить второго посыльного к интенданту учебки с требованием немедленно выдать свечи для армейских фонарей, иначе он, капитан Тидженс, командир шестнадцатого резервного батальона, сегодня же вечером доложит в штаб базы о ненадлежащем снабжении его части. Все трое собравшихся за офицерским столом говорили одновременно. Непробиваемое упрямство интенданта вгоняло Тидженса в бессильную тоску. Учебка, рядом с которой расположился лагерем его батальон, неизменно чинила им утомительные, бессмысленные препоны. Хотя, казалось бы, они первыми должны быть заинтересованы в скорейшей отправке людей на фронт. Солдат на передовой не хватало, однако сколько бы их ни покидало учебку, оставалось все же больше. А эти волокитчики, вместо помощи, то и дело тормозили поставки мяса, зерна, подтяжек, личных жетонов, солдатских книжек. Создавали препятствия на каждом шагу – не из корысти, что еще можно было бы как-то понять, а просто из абсурдного, необъяснимого упрямства.

Кое-как Тидженсу удалось втолковать старшине Коули, что, похоже, опасность миновала и канадцу не мешало бы пойти и проверить, все ли готово к отправке новобранцев. Если в ближайшие десять минут больше ничего не прилетит, можно ожидать отбоя тревоги. Тидженс видел, что опытному служаке Коули не терпелось выгнать всех младших чинов из канцелярии, пока молодой офицер чудит, и ничего не имел против.

Получив указания, Коули принялся за дело с деликатностью и энергичностью опытного дворецкого. Не прошло и секунды, как его седые моржовые усы и багровые щеки мелькнули у жаровни. По-отечески опустив ладони на плечи посыльных, он что-то нашептывал им на ухо. Валлийцы вышли. За ними последовал и канадец. Проводив их, старшина застыл в дверном проеме и поднял глаза на звезды. Он смотрел на крохотные, мерцающие в темноте точки, похожие на проколы в черной бумаге, прикрывающей фонарь, и не мог понять, как те одновременно освещали не только его самого, но и его старушку-жену в домике в Айлворте на Темзе к западу от Лондона, – этот факт, нисколько им не оспариваемый, был выше его разумения. Ему представлялись катящиеся по главной улице трамваи и жена в одном из них с ужином в сетке на пухлых коленях. Трамваи светились и сияли. А в сетке завернутая в промасленную бумагу дожидалась своего часа копченая селедка. Десять к одному, что именно она. Жена ее обожала. Их взрослая дочка нынче тоже служила – в женском вспомогательном армейском корпусе. До войны-то она работала кассиршей у Парксов в большой мясной лавке в Брентфорде. И как же ладно смотрелась за сияющей витриной! Что твои фараоны и прочие редкости в стеклянных ящиках в Британском музее. Вдалеке в ночной темноте снова трещали «молотилки» – Коули про себя всегда их так называл. Эх, если бы так оно и было! Но может, Бог милостив, и это наши самолеты. Ох, какие славные гренки с сыром подают сейчас дома к чаю.

Коричневых кителей, освещенных тусклым светом жаровни, в бараке поубавилось, и Тидженсу показалось, что в наступившей близости иметь дело с потерявшим рассудок товарищем будет проще. Капитан Маккензи – у Тидженса не было полной уверенности, что он правильно разобрал имя парнишки, написанное генеральскими каракулями, но про себя он называл его именно так, – так вот, теперь капитан Маккензи разглагольствовал о том, как по-скотски обошелся с ним знаменитый дядюшка. Выходило, что тот в какой-то судьбоносный момент отказался признать родство с племянником, что и послужило источником всех дальнейших неурядиц.

– Послушайте! – внезапно прервал его Тидженс. – Возьмите себя в руки! Вы совсем не в себе? Или только притворяетесь?

Молодой человек резко опустился на ящик из-под мясных консервов, служивший стулом, и, бормоча и заикаясь, поинтересовался, что же… что, в конце концов… что имел в виду Тидженс.

– Если не возьмете себя в руки, можете совсем себя потерять.

– Вы не мозгоправ, чтоб раздавать такие советы! – возмутился молодой офицер. – И нечего делать из меня сумасшедшего! Я все про вас знаю! Если бы только не этот подлец… Если бы дядя не сыграл со мной подлую шутку – самую подлую из всех подлостей, – меня бы сейчас здесь не было.

– Можно подумать, он вас в рабство продал… – буркнул Тидженс.

– Он ваш ближайший друг! – заявил Маккензи так, словно один этот факт сам по себе мог служить веским поводом для мести. – Он и с генералом на короткой ноге. И с женой вашей. Со всеми!

Откуда-то сверху слева донеслось несколько беспорядочных, отрывистых выстрелов.

– Опять вообразили, будто засекли немца, – вздохнул Тидженс. – Ладно, вернемся к дядюшке. Рассказывайте по порядку, только не преувеличивайте его значимость в этом мире. Могу вас заверить, друзей у меня нет, так что, приписывая нам дружбу, вы глубоко заблуждаетесь. – Помолчав, он добавил: – Если вас тревожит шум, то сейчас, пока не началась свистопляска, можно с достоинством спуститься в блиндаж.

Отвернувшись, он позвал Коули и велел передать канадцу, чтобы тот уводил людей обратно в укрытия, если они успели выйти. Отбоя воздушной тревоги пока не предвиделось.

Капитан Маккензи с унылым видом вернулся за стол.

– Будь оно все проклято! Вы, похоже, решили, что я шрапнели испугался. А ведь я дважды бывал на передовой. Один раз четырнадцать месяцев кряду, другой – девять. Мог бы сейчас гнить в штабе. Черт бы побрал этот скотский шум! И почему я не девчонка, которой не зазорно визжать? Клянусь господом, настанет день, и я до него доберусь.

– Если хотите, можете покричать, – разрешил Тидженс. – При мне не возбраняется. Ни одна душа здесь не усомнится в вашей храбрости.

На батальонную канцелярию обрушился грохочущий железный дождь, в метре от стены раздался знакомый гулкий удар, сверху резко рвануло, и о стол что-то стукнуло. Маккензи поднял упавшую шрапнель и повертел осколок в пальцах.

– Думаете, подловили меня? – сказал он с обидой. – Самым умным себя считаете?

Снаружи громыхнуло так, будто двумя этажами выше кто-то уронил стокилограммовые гантели на ковер в гостиной и все соседи разом решили захлопнуть окна. Засвистели, разлетаясь в разные стороны, осколки. А затем вновь воцарилась тишина – непереносимо мучительная для того, кому едва хватало сил вытерпеть шум. В барак легкой походкой скользнул посыльный из Ронды, взял у Тидженса два армейских фонаря и принялся, похрюкивая от усердия, прилаживать к их внутренним пружинам принесенные с собой сальные свечи.

– Один из подсвечников чуть меня не пришиб, – пожаловался он. – Чиркнул по ноге, ну я и побег. Драпанул что надо, капитан.

Подсвечниками солдаты называли металлические пруты с широким приплюснутым концом, которые вставлялись внутрь шрапнельного снаряда и, падая с большой высоты, представляли собой немалую опасность.

На красновато-буром покрывале, служившем скатертью для офицерского стола, заплясало пятно света, выхватывая из темноты два лица: одно – грузного, рано поседевшего, но еще не утратившего румянца мужчины, другое – субтильного парня лет тридцати с темным мстительным взглядом и выдвинутой вперед челюстью.

– Если хотите, можете спуститься в убежище с колониальными войсками, – предложил Тидженс посыльному.

Изрядно помолчав – видимо, соображал он не скоро, – тот ответил, что, один черт, лучше уж он дождется своего приятеля «Ноль-девять» Моргана.

– Моим ординарцам вообще-то полагаются защитные каски, но их не выдают, – пожаловался Тидженс собеседнику. – Не удивлюсь даже, если они у них были, но каптеры забрали их обратно, едва парней откомандировали ко мне. А когда я специально затребовал у них проклятые каски, они заявили, что я должен обратиться за разрешением в штаб канадской армии в Олдершоте – или где он там…

– Штаб кишит немецкими шпионами, которые мешают нам воевать, – с ненавистью откликнулся Маккензи. – Однажды я до них доберусь.

Тидженс внимательнее вгляделся в смуглое, перечеркнутое рембрандтовскими тенями лицо собеседника и спросил:

– Вы верите в эту чушь?

– Нет… Я не знаю, во что верить. Что думать. Мир насквозь прогнил.

– Тут не поспоришь, гнили вокруг достаточно, – откликнулся Тидженс и, несмотря на предельную измотанность – легко ли обустраивать тысячи регулярно прибывающих новобранцев, ставить в один строй солдат из разных родов войск с разным уровнем подготовки, вечно цапаться с помощником начальника военной полиции, защищая своих людей от лап его подопечных, которые сразу невзлюбили канадцев, – несмотря на все это, он, начисто лишившийся праздного интереса к чужим судьбам, ощущал где-то на периферии сознания необъяснимую потребность попытаться излечить душу этого юного представителя мелкой буржуазии.