– Да, мир и правда изрядно прогнил, – повторил Тидженс, – но корень всех наших зол не в этом. Бардак в штабах устроили не немецкие шпионы, а англичане, верноподданные Его Величества. В том-то и проблема… Кажется, бомбардировщик возвращается. Да не один, с ним еще полдюжины.

Молодой офицер принял эту новость с мрачным безразличием – вывалив на старшего товарища теснившуюся на сердце странную, смущающую разум тревогу, он немного успокоился. Его лишь волновало, перетерпит ли он шум нового авианалета. Главное, не забывать, что они, по сути, находились на открытом пространстве (ветхие стены канцелярии не в счет) и разлетавшихся камней можно не бояться. Он был внутренне готов принять смерть от железа, стали, свинца, меди, даже от латунного ободка снарядной гильзы, только бы не оказаться погребенным под грудой каменных обломков. Этот страх настиг его во время того гнусного, скотского отпуска в Лондоне, когда случился налет. Ему пришлось тогда отпроситься с фронта. И ради чего? Ради развода! «Приказываю предоставить капитану Маккензи, временно прикомандированному к 9-му Гламорганскому полку, отпуск с 14 по 29 ноября с целью оформления развода». Воспоминание взорвалось в голове с таким же оглушительным жестяным грохотом, что и звук пушечного выстрела. Когда внутренний грохот сливался с внешним, капитаном овладевал страх. Казалось, будто дымоход вот-вот рухнет ему на голову. И тогда, чтобы защитить себя, он начинал орать на проклятых, адских идиотов, потому что, только перекричав этот невыносимый грохот, можно было почувствовать себя в относительной безопасности. Да, глупо! Зато отпускало.

– В плане осведомленности они нам в подметки не годятся, – осторожно заговорил Тидженс, примеряясь к теме. – Когда их командованию к тарелке с яичницей и беконом на завтрак подкладывают донесения в запечатанных конвертах, мы уже знаем, что там написано.

Ему вдруг стало ясно, что забота о душевном равновесии этого представителя низшего сословия – это его, Тидженса, воинская обязанность. А значит, надо продолжать говорить, болтать о чем угодно, пространно и убедительно, лишь бы занять разум испуганного товарища. Капитан Маккензи был офицером Его Величества, душой, телом и собственностью короны и Военного министерства. И Тидженсу по долгу службы и в соответствии с присягой полагалось защищать этого молодого офицера, равно как беречь от порчи любое другое монаршее имущество. Поэтому он снова заговорил.

Главное проклятие армии – наша идиотская национальная вера в то, что игра важнее игроков. В духовном плане это погубило нас как нацию. Нас учили, что крикет важнее ясности ума, поэтому теперь этот чертов интендант, заведующий складом учебки, думает, будто «выбьет воротца»^[1], если откажется выдать каски. Это же игра! А если кого-то из наших людей убьют, он просто ухмыльнется и скажет, что игра важнее тех, кто в нее играет. И чем больше будет таких «воротец», тем вернее его шансы на повышение. Тидженс знал одного интенданта из соборного города на западе страны, который получил больше медалей и орденов «За выдающиеся заслуги», чем любой участник боевых действий на французском направлении от моря до Перона, или где там нынче заканчивался фронт. И все за какие заслуги? За то, что ловко экономил деньги налогоплательщиков. Только вот его стараниями жены почти всех несчастных солдат в Западном военном округе по несколько недель не получали положенных им супружеских пособий; дети голодали и мерзли, а их отцы на передовой кипели от справедливого негодования и обиды, что неизбежно подрывало дисциплину. Из грозной боевой машины армия превращалась в бедлам. Зато злополучный интендант преспокойно сидел в теплой конторе и перебирал бумажки при уютном свете газовой лампы – играл в свои бессовестные игры, подтасовывая документы и выискивая лазейки.

– За каждые двести пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, которые он «выбивает» из несчастных солдат, – заключил Тидженс, – ему вешают очередную планку на четвертую орденскую ленту. Одним словом, игра важнее игроков.

– Проклятье! – возмутился капитан Маккензи. – Вот почему мы до этого докатились!

– Увы… – кивнул Тидженс. – Это загнало нас в яму и не дает из нее выбраться.

– Может, так, а может, и нет, – угрюмо буркнул молодой офицер, разглядывая свои пальцы. – Это противоречит всему, что мне доводилось слышать. Но я понимаю, о чем вы.

– В начале войны мне пришлось по делам заглянуть в Военное министерство, и в одном из кабинетов я наткнулся на типа, который… Как вы думаете, над чем он работал? Чем, черт возьми, он там занимался?! Продумывал церемонию расформирования батальонов Кичинера!^[2] Представляете? Людей не хватает, везде бардак! Ну хоть к чему-то они там готовились… В общем, предполагалось, что в завершение после команды «Вольно!» оркестр заиграет «Землю надежды и славы», а адъютант торжественно объявит: «Больше никаких парадов». Понимаете, как символично: сначала грянет победный гимн, а затем скажут, что парадов больше не будет? Потому что так оно и есть – конец всему. Не будет больше ни надежды, ни славы, ни парадов, черт бы их побрал! Ни для нас в вами, ни для этой страны, ни, пожалуй, для всего мира. Все! Кончено! Na poo, finny!^[3] Больше никаких парадов!

– Полагаю, вы правы, – медленно произнес его собеседник. – Но я-то тогда что здесь делаю? Мне невыносима служба. Невыносима вся эта скотская возня.

– Почему бы вам, действительно, не податься в штабные? Тамошние щеголи вас с руками оторвут. Бьюсь об заклад, господь предназначил вас для разведки, а не для того, чтобы месить грязь в пехоте.

– Не знаю… – устало буркнул молодой офицер. – Я служил в батальоне и думал там остаться. Вообще-то меня прочили в Министерство иностранных дел, однако стараниями дядюшки передо мной захлопнулись все двери. Так я и попал на фронт. Командиры подобрались так себе. Кто-то должен был оставаться с батальоном. У меня и в мыслях не было подвести всех и перебраться в теплое местечко.

– Полагаю, вы говорите как минимум на семи языках, – предположил Тидженс.

– На пяти, – снисходительно поправил его собеседник. – Еще на двух читаю. Плюс к этому, конечно же, греческий и латынь.

Внезапно в круг света, неестественно чеканя шаг, ворвалась странная, словно одеревеневшая, фигура в коричневом сукне и высоким безжизненным голосом доложила:

– У нас опять чертовы потери!

В тусклом свете казалось, будто левая половина лица и груди вошедшего задрапирована черным крепом. Он издал визгливый, дребезжащий смешок и согнулся пополам в подобии неловкого церемонного поклона, а затем, так и не распрямившись, рухнул на жаровню, скатился на пол и застыл, откинувшись навзничь, на коленях у отдыхавшего на полу посыльного из Ронды – как если бы они были подружками, по очереди расчесывавшими друг другу косы. Теперь в отблесках пламени казалось, будто на лицо и грудь упавшему плеснули ведро алой краски, и она блестела, переливалась и… пульсировала. Посыльный, прижатый к полу, сидел, открыв рот. Красная жижа хлынула на пол, как грязевой поток во время дождя. Неужели человеческое тело способно так щедро извергать кровь? Тидженсу не давала покоя странная фантазия молодого офицера, считавшего, будто он и его злополучный дядюшка большие друзья. В мирное время этот молодчик, поди, подавал бы в лавке своего дяди ботинки клиентам на примерку, а с торговцами Тидженс компанию не водил. На него навалилось тяжелое чувство, уже однажды им испытанное, когда он пытался спасти раненую лошадь. Из огромного пореза на груди у той обильно сочилась кровь, отчего казалось, будто ее передняя нога одета в алый чулок. Пришлось одолжить у спутницы нижнюю юбку, чтобы перевязать бедное животное.

Пересилив себя, Тидженс медленно и тяжело двинулся к упавшему. Лицо обдало жаром от пылавших в ведре углей. Только бы не запачкать руки кровью, иначе все пальцы слипнутся. Он подхватил тело под спину, надеясь, что там чисто, но не угадал – ткань насквозь пропиталась теплой влагой.

Снаружи донесся голос старшины Коули:

– Сигнальщик, вызвать сюда двух младших капралов из санитарной службы и четырех солдат. Двух санитаров и четырех солдат!

Ночь прорезал протяжный прерывающийся звук горна – скорбный и безрадостный.

Тидженс с облегчением подумал, что не ему, хвала господу, придется решать эту проблему. Окоченевшее тело оттягивало руку, близкий огонь обжигал лицо. Он задыхался.

– Выбирайся из-под него, черт бы тебя побрал! – прикрикнул он на посыльного из Ронды. – Ты ранен?

Маккензи хотел помочь, но с другой стороны к телу было не подойти – мешала жаровня. Посыльный короткими рывками стал отодвигаться назад, словно выбираясь из-под дивана, и причитал:

– Вот бедолага… «Ноль-девять» Морган! Так его разворотило, я поначалу и не признал. Богом клянусь, не признал.

Тидженс медленно опустил мертвое тело на пол – гораздо бережнее, чем обращался бы с живым. И тут мир погрузился в хаос адского грохота, сквозь который даже собственные мысли с трудом пробивались к сознанию. Он думал о том, что болтовня Маккензи о дружбе с дядюшкой, несомненно, не больше, чем нелепые фантазии. А еще ему вспоминалось – очень живо и выпукло – лицо девушки, завладевшей его сердцем, убежденной пацифистки. Интересно, какое бы выражение оно приняло, узнай она, чем он сейчас занят. Этот вопрос отчего-то сильно его тревожил. Пожалуй, скривилось бы от отвращения. Он стоял, растопырив грязные, липкие руки, чтобы не запачкать полы кителя. Лучше об этом не думать. При каждом шаге толстые подошвы чмокали, приклеиваясь к липкому полу. Он вспомнил, что не отправил посыльного в канцелярию пехотной учебки, чтобы узнать, сколько человек нужно будет выделить завтра в наряд по гарнизону, и теперь это сильно действовало ему на нервы. Придется здорово попотеть, чтобы уведомить всех назначенных офицеров, – те наверняка уже разбрелись по местным борделям. И все же, какое чувство отразилось бы у нее на лице? Хотя что ему теперь до этого? Они все равно больше не увидятся. Наверное, отвращение… Тидженс вдруг осознал, что после начала налета так ни разу и не взглянул на Маккензи, чтобы проверить, как тот переносит шум, однако искать его глазами не стал – парень уже порядком ему наскучил. Все же интересно, как изменилось бы ее лицо. Он ни разу не видел на нем отвращения. Лицо у нее было совершенно не примечательное. Простое, но славное. У Тидженса внутри все перевернулось. Как можно было думать о любимой, когда перед ним, запрокинутое навзничь, ухмылялось другое лицо – точнее, то, что от него осталось! Нос был на месте, как и половина челюсти с поблескивающими зубами. Удивительно, насколько отчетливо выделялись на фоне кровавого месива острый нос и зубы, чем-то напоминавшие пилу. Уцелевший глаз беззаботно пялился на брезентовый потолок. Упокоился с усмешкой. Невероятно, что после такого удара бедолага вообще смог вымолвить хоть слово. Похоже, он уже был мертв, когда сообщал о потерях. Слова вылетели из него машинально вместе с последним выдохом. Вероятно, посмертный условный рефлекс… А уступи Тидженс уговорам и отпусти его в увольнительную, он был бы сейчас жив!