Он стукнул меня в живот. Не прямым ударом, а как-то снизу. И даже сам при этом присел. Не больно, но неожиданно. Я сгибаюсь и сажусь на диван, уперевшись затылком в белую картину во всю стену. Она называется «Анеле», её написал калека-японец, её принимают за экран для слайдов, она принадлежит Анеле. Сама «Анеле» висит на другой стене… Я кричу что-то ругательное, и он ударяет меня по голове. Как стучат в пивных барах по деревянным столам кулаками, и кружки с пивом подскакивают, и пена выплескивается из них на столы… Слёзы брызжут у меня из глаз, и я бегу на кухню, в картонный закуток, к холодильнику-плите, за льдом.

Солист Краснознаменного ансамбля продолжает петь. Я думаю, что, раз он кричит по-английски, то это неправда. Я возвращаюсь в его комнату и опять сажусь на диван, со льдом на голове. Он выносит ведёрко, из которого торчат обломки, совок и метлу. Я вдруг вспоминаю, что о любви он тоже сказал мне по-английски. Он уже в комнате – натягивает свои армейские штаны. Я ухожу.

На электропечи стоит чайник. Я приоткрываю дверь, только что закрывшуюся за мной, и спихиваю чайник с печи обогревателя. Он подпрыгивает по ступенькам и разбивается. «Вон отсюда!»

Я делаю несколько шагов в темноте, к спаленке, и падаю. Зацепившись, споткнувшись о мусорное ведёрко, почему-то оставленное им посередине комнаты прихожей, на полу в чёрно-белую чашечку. И весь мусор высыпается из ведёрка, и я лежу среди мусора, и к бедру моему прилипает скелетик маленькой копчёной рыбки.

* * *

– Hello, blue leg!

На пороге стоял высокий, тонкий юноша с «мышиной» косичкой на плече и дразняще вертел в руке кассетой.

Открывая двери, певица собиралась наорать на него – за то, что он пришёл утром, когда она пытается писать. Но увидев в его руке кассету…

– Фи-фи! Это mixing? – она втаскивает его за рукав матрасного пиджака в квартиру, которая, в принципе, сразу начинается комнатой: коридорчик-прихожая настолько мал, что открываемая дверь полностью занимает его. «Втаскивает» певица Фи-Фи из-за боязни, что на лестничную площадку выбежит… её кот. Она тайно презирает себя за то, что у неё есть кот.

– Да, товаритч! – смешно говорит он по-русски, но общаются они в основном по-английски.

Певица уже поставила кассету и, как говорят французы, осталась со ртом «бэ», что по-русски значит – с открытым ебальником. Можно, конечно, спорить и говорить, что это нецензурное выражение и т. д. и т. п. Но оно существует и подтверждает грубость русского народа, но также и его находчивость.

In Paris there're signs on the streets
For a hundred of passing dogs…

Злой полуразговор, полупение, сменяющееся настоящим и сильным, под безумную музыку с сумасшедшим, ревущим, а вернее, бьющим по струнам басом… «Чокнутые какие-то. Дикие…» – с восторгом слушает Машка себя, как не себя. Не веря, что это она. Не веря, что она знакома с этими музыкантами, которые аккомпанируют ей. Фи-Фи очень кул.

Почему-то он врал ей, что ему двадцать три года. Чему она, с одной стороны, верила – он был инфантильно нежным мальчиком. Иногда не очень умным – на то у неё было несколько примеров. С детской кличкой Фи-Фи, а на самом деле Филиппом. А может, и имя было не настоящим? Он был сыном разведённых родителей – ходил по субботам с мамой на дежёне^[10], отца, видимо, презирал, называя типичным читателем журнала «Луи», вероятно, ПэДэЖэ^[11]. Денег у Фи-Фи никогда не было. Но была собственная квартира, в каком-то Сюресне, который надо было так писать, а произносить без второго «с», и которую, квартиру, он сдавал, живя в Париже то там, то сям. Не верила она ему о возрасте, потому что слишком уж много всего он успел к своим двадцати трём годам. Во всяком случае, историй у него было о своей жизни невероятное количество. И в армии он уже отслужил. Что певице нравилось. Он, правда, и в армии устроился музыкальным руководителем армейского оркестра. Вообще, он везде устраивался. Благодаря своей нежности. Всегда хорошему настроению и чувству юмора. «Блю лег» – перефраз фицджеральдовской «Блю мун» – было придумано Фи-Фи благодаря вечным синякам на ногах певицы. Впрочем, иногда она грустно поджимала ноги, сидя на постели.

– Конечно, Фи-Фи, кто возьмёт такую группу? Надо сюсюкать педерастично, с улыбочкой парикмахера… А мы… Это же дестрой!

– Но это то, что мы и есть… Ах, какая гармоника, а? – Он сложил пальцы в щепотку и, приложив к губам, причмокнул.

Жест не соответствовал тому, что выдавала гармоника. Она ревела и балдела, захлёбываясь сама собой, и заново ревела. Певица тоже хотела зареветь от обиды, что вот уже год их никуда не берут.

– Фраза вашего Бомарше – восемнадцатый век! – актуальна: «Всё, что слишком глупо для того, чтобы сказать, можно пропеть!» Поэтому так популярны все эти детские песенки про пляж и кокияж^[12].

– Э-э, такие песенки тоже нужны, – Фи-Фи сидел на диване и игрался с котом, который не совсем доверчиво, но пришёл всё-таки к Филиппу на колени.

Место, где сидел Фи-Фи, в общем-то, не было диваном в полном смысле слова. Всё в этой квартире было построено бывшим её съёмщиком – пэдэ из Бразилии. Который и взял с нашей певицы 9 тысяч франков за все эти возвышения-ступеньки, образующие: сидения, кровать, открывающиеся и образующие таким образом компартменты для хранения; за обитые деревом стены – как всё замечательно вспыхнуло бы здесь при пожаре! – за полки в стенах, закрывающиеся жалюзи, за обитые линолеумом стены ванной и так далее, и прочее, и тому подобное.

– Такие песни нужны только их авторам, Фи-Фи. Потому что, чтобы написать клёвую песню, надо, конечно, написать какое-то количество посредственных. Но зачем же их передавать по радио?! Занимать ими место в эфире! Лучше бы эфир молчал время от времени. Никто не слушает специально такие песни. Вообще, кто-нибудь сегодня слушает специально музыку – сев в кресло, послушать любимую группу, песню? Все что-то делают, а музыка звучит, создаёт фон, успокаивает одиночек в их одиночестве… как вот мой кот меня своим присутствием успокаивает.

– Он очень симпатичный, твой кот. Очень миленький, – игрался с котом Фи-Фи.

Да, он таки был слишком кул для певицы, Фи-Фи. «Безволие, отсутствие амбиций, самолюбия!» – вот как называл это писатель. Но он тоже был ненормальный, писатель. Он, например, не понимал, зачем люди репетируют. Он хотел, чтобы сразу – певица на стадионе на 100 тысяч! Он всегда говорил о цели, то есть финале, конечной точке. А творческий процесс – репетиции – им не учитывались, во всяком случае, он об этом знать не хотел.

Певица принесла из кухни пиво и стаканы. Они пили, обсуждали её тексты, аранжировки Фи-Фи и возможности, которые были зафиксированы на листе бумаги, – в основном все уже перечёркнутые. Певица показала новый текст под названием «Я – блядь!», и Фи-Фи засмеялся.

– Конечно, тебя не возьмут. Ты хочешь орать, что ты блядь!

– Что за чушь?! Это не значит, что я на самом деле блядь. А даже если это и так, ситуация «я – блядь» куда интересней пляжа и кокияжа и всего подобного «варенья»!

– Ты можешь мне это не объяснять. Объясни, то есть докажи это месье Супле из «Полидор», который даёт деньги.

– Я не против романтичных, душевных песен. Но должны ли они быть такими же «хорошенькими», как и когда тебе семнадцать лет?

У певицы, впрочем, и в семнадцать лет не было «хорошеньких» песен. Восторгаясь эстетством и элегантностью Константина Леонтьева – ничего себе параллельки, философ Леонтьев и рок! – она о себе всегда говорила: «Я грубый придорожный цветок!»

– Вот он вышел в тридцать лет на сцену, а хотел-то выйти в двадцать! И что же – ту же добрую хорошую песню петь?! За годы отказов и непонимания злым, как собака, надо стать! Ну а кто тебя возьмёт злого – не дай бог обидеть зрителя, всё должно быть кул. Или наоборот; в двадцать-то лет ты, может, и был злым, но уж к тридцати понял – надо быть добреньким, поэтому пляж и кокияж.

* * *

«Самая говнястая страна для рок-н-ролла – Франция!», «Последнее сумасшествие – это пытаться петь рок во Франции…», «Если министр заявляет, что ему нравится рок, – последний не существует!» – изо дня в день слышала она эти фразы. Но менять третью страну, тем более что писатель-то жил в этой и приехала певица в эту из-за него, к нему… «Езжай в Берлин, – советовала подруга из Лос-Анджелеса, тоже певица. – Найдёшь там молодых музыкантов!» Певица как-то с трудом представляла, где это она их найдёт – профессиональных, хороших, талантливых музыкантов; будто они ждут её на вокзале, а? Когда же она приедет…

Писатель вообще считал, что она не умеет общаться с людьми. Не дай, мол, бог, ей в тюрьму попасть – погибла бы она там, по его мнению, поругавшись со всеми. Певица всё-таки думала иначе: «Меня бы ценили за голос. Я бы сокамерницам пела, и мне бы прощали мой сложный характер!» Общаться с людьми у неё не было времени, и она защищалась: «Я должна работать! Поэтому я сплю до двенадцати. Пока я выпью кофе, выкурю сигарету, помоюсь и послушаю новости – уже два-три часа дня! А в восемь вечера – собирайся на работу, в кабак!» И, таким образом, у неё и было-то друзей – Фи-Фи, русская подружка-пьянчужка, французская соседка, тоже не прочь выпить, и писатель – любимый.

Филипп сидел, вытянув ноги в штанах с миллионами карманов, молний, заклёпок, и игрался со своим собственным мышиным хвостиком косичкой. Он был полувыбрит по бокам головы, с пушистой чёлкой-бананом цвета апельсина и с косичкой, которую иногда ему заплетала певица. Он хоть и раздражал её своим спокойствием, тем, что не бежит искать им студию, менеджера, продюсера, своим не совпадающим с музыкой, которую делал, характером и темпераментом «ленивца», она хорошо к нему относилась. И была в общем-то рада, что он пришёл и можно… не писать.

Они выкурили джоинт и отправились за продуктами певице, в близлежащий «Монопри». Чаще, покурив, они никуда не отправлялись, а читали… «Красную Шапочку»! Фи-Фи читал певице ужасную сказку Перро по-французски, в которой не было happy end, как на русском. Она заканчивалась тем, что волк проглотил девочку. И была фотография Сары Мун – скомканной постели. Это была любимая книжечка певицы с иллюстрациями Сары Мун, и последний раз Фи-Фи прочёл её четырежды.

Чёрные очки певица носила не из-за принадлежности к року, а из-за ненакрашенных глаз. Фи-Фи надел зелёные – лыжника, которые певица украла в салоне причёсок, в третьем округе, где они и познакомились полтора года назад.

Тогда, в августе, певица временно жила в ателье фотографа, кабак не работал, и целыми днями она писала песни и стихи, пила вино и ходила в студию, где Филипп и записывал её вопли. Там она познакомилась и с двумя другими музыкантами, составляющими группу «Крэдит». Им никто не хотел дать «кредита» за их песни, кроме «Арти Студио», владельцем которой был майор французской армии на пенсии. Франция, воображающая себя оперой, всё-таки была музыкальной комедией и всё время сбивалась на канкан. Певица же ненавидела оперетки и юмористические песенки. Она хотела, чтобы слушатели плакали или сидели бы затаив дыхание, слушая музыку, песни «Крэдита», чтобы они бежали устраивать революции, но только бы не релаксировали, развалясь в креслах с расслабленными галстуками – не от избытка волнений и эмоций, а от жары! Она была суровой девушкой, певица. Семнадцать лет, прожитых на Родине, оставили на ней свою этикетку – Made in USSR. СССР был суровой страной.

* * *

Глядя из космоса на наш атомный шарик, Жан Луи Кретьен утверждал, что можно различить Эйфелеву башню. Что, интересно, представляла собой другая достопримечательность – восточней? Если кружить ночью над Парижем на контрольном вертолёте и застыть чуть-чуть северней от центра города, то внизу окажется… пылающее ущелье. Мигающие взрывы красно-жёлтого будут мешаться с бурой лавой. Если попросить друга-пилота опуститься пониже, то окажется, что красно-жёлтое – это неоновые огни вывесок, а бурое – люди.