– Искусство ли это? – думала певица. – Ведь для выступающего самое главное заставить слушателя сопереживать, чтобы наплыв чувств и эмоций был. И вот эта бабища крутит ручку машины и заставляет загрустить. И что же? Но кто-то ведь придумал эту мелодию когда-то. Потом её перенесли на листы с дырочками… Но именно присутствие машины заставляет совершенно забыть о начальном процессе творчества. Не машинном. Сегодня любой кретин приобретает машины и сочиняет свои симфонии. И не выходя из дома исполняет их. На машинах! Поэтому, когда их просят спеть или сыграть «live», они оказываются безголосыми или не умеющими играть в две руки (!) на пьяно. В «Разине» мы и нравимся – если нравимся! – тем, что на самом деле умеем.

Рядом с корейским, в бумажно-газетном магазине, она купила плёнку – чтобы фотографировать кота. Назло писателю певица называла кота Пумой.

Вернувшись в свой подъезд и проверяя почтовый ящик, певица обнаружила открытку с видом на египетские пирамиды. Тип по имени Андре посылал ей привет и поцелуи. «Прислал бы билет в Египет, старый мудак!» Машка могла быть жуткой блядью, надо сказать. Этого типа, месье Андре, она затащила к себе домой, орала «Fuck me! Fuck me!», а наутро не помнила, как он здесь, у неё в постели, очутился. Она, правда, помнила, что у месье Андре ничего не получилось. Он тоже помнил – поэтому, видимо, считал необходимым посылать Маше открытки из всех уголков мира, где он отдыхал, набирался сил для нового рывка с русской девушкой, может быть. Но жестокая Мария выбросила его открытку в мусор, как и воспоминания о нём.

Радио в квартире оставалось включённым. Спектакль о Чернобыле закончился, и теперь звучал голос Рейгана. Какое-то интервью. Машка Рейгана ненавидела, как и он ненавидел порой русских и советских людей. Неизвестно, что он делал в эпоху маккартизма, так как остался на своём месте. «Well», – говорил Рейган, как всегда, начиная любую свою фразу с этого пародируемого уже комиками «вэлл». «Он говорит, как старик, совращающий маленькую девочку, протягивая ей конфетку, – „Well, little girl…“»

Машка пошла за пивом, засунутым в морозилку для молниеносного охлаждения, и из кухни услышала о том, что «американцы человечны и гуманны»:

– Имея после войны атомную бомбу, мы могли повелевать всем миром. Но мы этого не сделали!

– Сукин сын! – закричала певица из кухни, где на самом видном месте стояла большущая свинья-копилка. – Они людоеды просто… Да, но как можно от людоедов требовать не кушать человечину, это у них в генах…

Свинья-копилка была подарена Машке писателем на день рождения. И недоверчивая, как мама писателя, Машка думала, намёк ли это на то, что она, Маша, свинья? Она вернулась в комнату и зло выключила приёмник – одно из немногих её приобретений в самостоятельной жизни. Накопляемых денег в свинье хватало только на оплату квартиры.

Писать у неё не было настроения – как будто у тебя всегда есть настроение петь?! Ты же поёшь тем не менее! – и она уселась перечитывать – в который уже раз! – написанный давно текст.

Крок Хоррор

Я очнулась лежащей посередине комнаты, среди мусора. Видимо, я потеряла сознание на несколько минут. Скелетик рыбки отклеился от бедра – я встала и пошла в спальню. Я нашла красную свечу и вставила её в подсвечник. Зажгла её и легла в постель. Наверное, мне всё причудилось…

Ли пришёл, когда свеча уже потухла, расплылась и вылилась за края подсвечника. Он тихо пролез под одеяло и прижался своей грудью к моей спине, прилип, врос. «Делай мне хорошо», – вздохнул он. Я повернулась и стала водить рукой по его затылку, не такому уже колючему, как только после стрижки. Мы обнимались и, медленно целуясь, проваливались в сон.

Мне снилось, что я туннель. Чёрный и бесконечный, шпаловый путь. Ребристо-волнистый, как на нёбе за верхними зубами. Я пасть. Я кого-то заглатываю. Кого – я не знаю. Только туннель, пасть ощущает. Нет. Просто – знает. Кто-то упирается надо мной в стену, в старый скрипучий шкаф. И я проваливаюсь опять, ещё глубже, будто во второй сон во сне.

Мне прямо в лицо прошептали «Fucking bitch». Я открываю глаза и вижу её любовника, Семишоно, – ирландца, шотландца, француза и алкоголика. Мы узнаём друг друга и ненавидим.

Я скашиваю глаза влево и вижу Ли. Он лежит на животе, с закинутыми над головой руками. Как убитый в спину. В комнату вкатывает калека-японец на вилл-чеар^[17]. На коленях у него металлический травелер кит^[18]. Японец хихикает и кричит: «Анеле!». Ли лежит с добрым лицом. Он даже чуть улыбается. Ему снится что-то хорошее. Не мокрые родители.

И вот входит Она. Как громко и злобно стучат её каблуки! Они принадлежат чёрным замшевым сапогам. Она в накидке и в шляпе с пёрышками убитого тетерева. У неё недокрашены губы. Рот приоткрыт. Не от страсти, а от выпирающих передних зубов. Она сбрасывает с себя накидку и бросает её на калеку японца. Он жалобно ругается, путаясь в накидке. На него же приземляется шляпа с убитым тетеревом.

У неё длинные прямые волосы. Бледные и ниже плеч. На ней ничего теперь нет. Кроме волос. Но почему-то следы от трусов – отпечатки их швов бегут вокруг талии и по бёдрам – от больших трусов. Может быть, она сняла их за дверью. Она быстро и уверенно идёт к шкафчику в углу комнаты, у окна во двор, где орёт попугай-югославов. Она открывает шкафчик. В квадратик стёклышка вставлена открытка с чьим-то серебристым задом. Она наклоняется над нижней полкой, и я вижу чёрное между её ног, сзади. Она не раз здесь была и открывала шкафчик… Или Ли открывал… Она достаёт кожаные браслетики наручники с цепочками, и к одному браслету привязан полосатенький – сине-белый – ремешок, потому что он не дотягивается до ножки кровати. Она достаёт ещё длинный чёрно-лаковый чехол. Футляр. Она всё знает. В нём огромный резиновый член. Ли ебал её этим членом, и они сидели на постели потом и удивлялись – как глубоко он вошёл в неё! Больше чем наполовину! Другой его конец она не вставляла в него, потому что после такого члена только «Fist fucking»^[19].

Она садится ему на ноги, прямо под девочкино-мальчиковой его попкой, раздвинув ляжки, как на коня.

Как по-разному можно сказать об одном и том же! Он – голенькая розовая щёлка. Я – лысая пизда. Волосы седеют не только на голове. В старости я буду красить их хной и в паху. У неё уже лысая. Такими лысыми могут быть глаза, когда всё лицо загримировано, а ресницы – нет. У неё – лысые глаза. У неё – лысая пизда.

Она кладёт этот монстровский член ему на поясницу в маленьких шрамиках, доставшихся от мамы-татарки. Японец даёт ей травелер кит, и она достаёт из него вибратор, привезённый из Рима. К нему у неё множество наконечников. Розовенькие, разных форм – они как детские соски. Она надевает на вибратор одну и суёт себе в рот. Сосёт соску!

Прекрасная Анеле! Выпирающие передние зубы её оскалены – они запачканы помадой. Она слизывает её с зубов, показывая изнанку языка в венах. Припухшие её сосцы косят в стороны, как у только что родившей кошки. Щёки круглее грудей. Прядь прямых волос падает ей на лицо – она дёргает головой, как в судороге, – кролик перед смертью – отмахиваясь от волос. Она тыкает соской между своими ляжками и причитает детским голоском с московским «а». «Я маленькая бедная девочка…» Опять облизывает соску и опять тычет ей. «И в пипку, и в попку! Гадкие мужчины ебали, совали свои хуи и в пипку, и в попку!» И тут же, возбуждённая своими жалобами о себе, она шепчет уже по-женски: «Ещё, ещё!» Я слышу хлюпающий и в то же время острый звук: «клац! клац!» И она настойчиво твердит: «Ещё! Ну же, ну же!»

Ли недвижим. Он улыбается во сне. Он хочет так, видимо. Если убить их вместе, они обязательно встретятся на том свете. Хотя он считает, что, конечно же, попадёт в рай, так как ничего дурного в своей жизни не совершил. Она же, она, как и подобает женщине, исполняющей роль «фамм фаталь» – роль исполняющей! – не забывающей, когда даже хуй сосёт, о принятии фатальной позы, встречающей в позе, отработанной годами – окно, в чёрном, коньяк, – она рассчитывает на ад.

Я вижу её большой палец ноги – он будто раздавлен в детстве, в песочнице, когда она не захотела поделиться песком. У неё пьяно детский голос: «Я маленькая девочка, никто не любит меня» – и она прикладывает рахитичные ручки к большим щекам. И уже не соску, а монстровский член суёт между ляжек. Между своей лысой щелью и его мальчиково-девочкиной попкой. Она приподнимается и садится на него раскрасневшейся лысой щелью, варёной клешнёй рака. Она захлопывается на нём – «клац!» – своей полой клешнёй – «клац!» И уже стук её каблуков по квадратикам пола – «клац!» – голый звук. Как продолжение, как заглатывание выеденной, полой клешней: «Клац!»

Они уже уходят. «Клац!» И омерзительно-комично покачивается резиновый хуй.

* * *

«Враг нужен мне живым!» – думала певица. И в отличие от той, что висела у неё на стене, – то есть на стене висел зад той, фотография её зада – той, кого она ненавидела за то, что писатель был страстно, смертельно влюблён когда-то в неё, певица не молила потусторонние силы о смерти Врага. Как делал Враг на кладбище Пер-Лашеза, у могилы Аллана Кардека – спиритуалиста, а по всей вероятности – жулика. Враг придавал жизни остроту. Злость и энергию, хорошо сказывающиеся на творчестве… Враг был наполовину выдуман певицей. Как когда-то наполовину была выдумана она, прекрасная Анеле, писателем и поэтом.

То, что писатель и Врагиня недолгий период жизни формировали свой вкус вместе, было очевидно. Во всех ранних произведениях писателя присутствовал образ «белой лэди» – «пушистой жопы» в пушистых же тряпочках, шляпках, пёрышках, чулочках и кудряшках, нечто дорогое и недоступное. Как дочь генерала, в которую писатель был тайно влюблён в детстве. Врагиня же сама признавалась в своих неизданных произведениях – потому что она хотела быть поэтом и писателем – в том, что любит бабушкины сундуки с пожелтевшими кружевами, переложенными газетами. И нафталином! – восклицала певица и добавляла к образу «белой лэди» её действительную фотографию мещанки, прижавшей к худосочной груди портретик Царя Гороха, в окружении Марий Николаевн, тётушек и пирогов, в парике и шляпке, среди нищих поэтов с заплатами на локтях.

Певица коллекционировала анекдоты о Врагине. Она с радостью представляла, как муж Врагини, граф, идёт… на работу в банк. И надевает чёрные нарукавники! Она с восторгом видела Врагиню в бальном платье посреди залы замка за столом, и с потолка в тарелку Врагини – падает штукатурка! Кроме штукатурки, в тарелках почти нет еды, и сестра Врагини – толстая и бедная – бежит в магазин подкупить продуктов. То, что муж Врагини был похож на жабу, – по описанию самой же Врагини, – певицу совсем не радовало. Внешность мужчин ей казалась совсем не значительной, и Ален Делон ей был безразличен. Ей даже казалось провинциальным любить мужчину за внешность. Куда больше удовольствия певица получала от того, что Врагиня лжива и притворна. Что она недовольна своей жизнью с графом и прибегает в Париж. Идя в ногу со всем человечеством, которое издавна окружало себя инструментами для приближения удовольствий, Врагиня привозила с собой вибраторы, на случай, если ирландец, шотландец, француз был пьян. Одним из наказаний Врагине певица лелеяла мечту о приглашении той в клуб певцов Республиканского Погребка – они осмеивали опаздывающих и называли их шляпки трусами.

Волей и неволей, мы принимаем участие в воспитании тех, с кем живём, – и писатель вздыхал иногда в дневнике, что на party он видел такую, какие ему нравятся. А певица отчётливо помнила девочку из пригорода с белыми жидкими волосами, в капроновом мамином – 50-е годы – платье и бабушкиных перчатках. Это был отголосок «белой лэди» – к которой прибавлена блядовитость. Писатель, в отличие от Врагини, менял свои вкусы и с гордостью в голосе замечал, что в воскресные дни мужчины будто выводят своих подруг на прогулку: «Все с болонками, а я с сенбернаром!» – говорил он певице. Она с грустной радостью отмечала, что в этом её немалая заслуга.