Наталья Веселова: Только нет зеленых чернил

Посвящается памяти моего отца, Александра Веселова

Пепел Клааса стучит в мое сердце.

Шарль де Костер

О, как мы любим лицемерить
И забываем без труда
То, что мы в детстве ближе к смерти,
Чем в наши зрелые года.

Еще обиду тянет с блюдца
Невыспавшееся дитя,
А мне уж не на кого дуться,
И я один на всех путях.

Осип Мандельштам

© Веселова Н., 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри Fiction

Пролог
Девочка и лемниската

Четыре большие девочки (им лет по шестнадцать-семнадцать, но у какого давно взрослого человека повернется язык назвать этих едва подросших детей девушками, что подразумевает некоторую взрослость!) и один отчаянно изображающий мужественность вихрастый мальчик такого же возраста готовятся тянуть серьезный жребий. За трехстворчатым кухонным окном на седьмом этаже типового купчинского^[1] дома бледно-серой стеной стоит унылое февральское небо, едва тронутое первым дыханием приближающегося вечера, – неусыпное радио «Маяк» только недавно приглушенно пропищало со стены четыре часа. Электричество еще не включали, зато тревожное пронзительно голубое пламя газовой конфорки, иногда ядовито подмигивая оранжевым, невозмутимо подрагивает на идеально белой плите. Все пятеро поминутно бросают на него исполненные непонятного ужаса взгляды – хотя странным сегодня на кухне кажется многое: зачем, например, хозяйка расстелила на столе свежее, только что из прачечной, вафельное полотенце, поставила открытый пузырек с йодом, стакан с раствором марганцовки, разрезала два пакетика стерильного бинта… На черном крыле плиты рядом с горящей конфоркой лежат внушительного вида плоскогубцы, и здесь же, в белой с алой розой на боку эмалированной миске, находится странная и весьма неуместная штука: прямоугольный параллелепипед тусклого олова размером примерно со спичечный коробок. Это на самом деле типографская литера большого кегля. Много лет назад, отчаянной первоклассницей, одна из девчонок повадилась лазить на животе под глухие железные ворота в неприветливой арке, принадлежавшей зданию серьезного, вероятно, предприятия. Под покровом дремучего питерского вечера девчушка умудрялась отыскивать на помойке в мрачном дворике, обнаруженном за воротами, замечательные цветные стеклянные шарики, бог весть отчего забракованные производителями, но для нее – бесценную валюту, способную оплатить практически любую разумную детскую мечту. И однажды среди шариков затесался металлический брусочек. Ни на что путное не сгодившись, он валялся в ящике детского секретера до самого выпускного класса – и только сегодня оказался совершенно необходимым для принесения скрепленной кровью присяги. На одной из двух меньших его граней можно видеть выпуклую цифру восемь. Но это восьмерка, только если смотреть на нее вертикально, а развернув на девяносто градусов, увидишь знак бесконечности. Он называется странным словом лемниската – не сразу и выговоришь, а уж запомнить… Но для того они все и собрались здесь сейчас, чтобы запомнить навсегда, в бесконечность унести сегодняшний полный общей безотрадности день начала февраля тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, свою страшную клятву и знак лемнискаты…

– Ну все, хватит растягивать удовольствие, – говорит какая-то из них. – Быстрей начнем – быстрей закончим.

– Воду холодную надо заранее включить, – добавляет другая девочка. – А то еще растеряемся в нужный момент…

– Цифры написала? – с виду небрежно спрашивает мальчик. – Жертвую для святого дела собственную шапку. – И он протягивает новую серую кроличью ушанку.

– Кроля, кроля, кроленька… – ласково гладит ее третья заговорщица.

– Дура ты, что ли, совсем? – вспыхивает четвертая подружка. – Это сейчас-то! – И, оборачиваясь к мальчику: – Не годится ушанка твоя для такого дела – все бумажки будут видны у нее на дне. А надо, чтобы совсем вслепую. Никто не должен узнать какую-нибудь особенную… Нужна вязаная шапка, девичья… Да, да, вот такая! Ну что… Пора тащить… – С неосознанной мукой она обводит глазами остальных, словно ищет кого-то, кто скажет: «Да что за ерунду мы тут затеяли! Неужели нельзя поверить друг другу без того, чтоб всем покалечиться! Как маленькие, честное слово!» – И тогда остальные с готовностью закивают, изобразят кривенькие ухмылочки…

– Ой, девушки, у меня что-то – того… живот… На нервной почве, наверное… – жалко улыбнувшись, шепчет одна девчонка и быстро топает в сторону уборной.

– Вот так выглядит медвежья болезнь! А вы и не знали? – слышит она позади молодой басок затесавшегося в их женское общество парня – и за ним следует преувеличенно громкий взрыв нервного смеха.

– Смейтесь-смейтесь! – шепчет девочка, задвигая за собой защелку. – Посмотрю я на вас через десять минут… А тебе, гаденыш, чтоб номер один вытянуть!

Она тихонько достает из кармана черного форменного передника плоский металлический футляр с плотно пригнанной крышкой. Он внутри сейчас стерильный – они с мамой сегодня утром кипятили его в кастрюльке вместе со шприцем и иглами почти час, а потом мама сама набрала полный шприц новокаина, сняла иглу и надела другую, осторожно положила готовый инструмент в эту вот коробочку и отдала дочери. «Я уверена, что ты не испугаешься, – сказала мама. – Это ведь не больней, чем прививка. И вообще, нужно уметь самой себе делать уколы – так, на всякий случай, мало ли что… А сегодня – даже не сомневайся. Представь себе, что ты, например, Штирлиц. А они все – разные там Барбары Крайн^[2]. Собственно, они от нее недалеко и ушли. Так что не вздумай мучиться совестью – это они должны страдать из-за того, что изменяют Родине, а ты все правильно делаешь… А уж уколоться – вообще ерунда». Мама не знает, что две недели назад ее дочке уже несколько раз пришлось, извернувшись, вонзать стальную иглу себе в задницу: старшая сестра дуры-одноклассницы грамотно разъяснила, какие именно гормоны надо колоть при задержке, чем раньше, тем надежней, – да сама еще и купила в аптеке искомые ампулы… К счастью, подействовало, и еще как. Жаль только, что с невинностью распрощалась так глупо – на Новый год, в чужом доме, по пьяни: за такую по нынешнему времени редкость можно было бы от какого-нибудь не слишком дряхлого любителя срывать первые бутоны получить очень нехилые дары – и в моральном, и в денежном эквиваленте, а она просто взяла и профукала на ровном месте такой крупный оборотный капитал… Впрочем, может, так и лучше – это дает нешуточную свободу, она сразу почувствовала ее пряный вкус – еще тогда. Но теперь не об этом.

Девочка быстро закатывает рукав школьного шерстяного платья (его колючая жесткая ткань – вот что такое настоящее ежедневное мученье, а не смешные комариные укусы) и, стараясь не брякнуть железом, трижды ловко колет себя туда, где обычно ставят реакцию Манту, между локтем и пульсом, каждый раз впрыскивая под кожу треть от всего объема лекарства. Три легких укола на расстоянии сантиметра друг от друга. Потом она аккуратно прячет шприц в футляр, сует его в карман, расправляет рукав, громко спускает воду из бачка и торжественно выходит к остальным на кухню. «Теперь только б мне не вытянуть чертову единицу! – со страхом думает девочка. – А то ведь новокаин может так быстро не подействовать! Когда зуб лечила у этой маминой подружки, как ее там… четверть часа в коридоре сидела, пока десна заморозилась…»

Литера «8» уже саламандрой нежится в синем огне, огненная цифра постепенно словно наливается пунцовой кровью, смотреть на нее откровенно жутко. Пять сложенных во много раз тетрадных листочков с цифрами ссыпают в шерстяную шапку, долго трясут ее со странным усердием, наконец, кладут на стол и нежно расправляют.

– Я первый… – солидно говорит парень, желая подать твердый мужской пример всему затаившему дыхание «цветнику».

Он трижды суетливо плюет через левое плечо, решительно просовывает руку в отверстие, вытягивает и сразу разворачивает свой жребий.

– Вот б… – почти вырывается у него. – Я и тут впереди планеты всей…

– Ты же так и хотел, – чуть презрительно пожимает плечами девочка, и у нее отлегает от сердца: теперь, пока эти курицы будут вокруг него бегать и кудахтать, место для будущей «бесконечной» метки уж точно онемеет достаточно.

Мальчик стискивает зубы, лицо его становится совсем пепельным от страха. На миг всем кажется, что он сейчас позорно сдрейфит, выскочит за дверь и убежит. Но нет – парень делает решительный шаг к плите, чуть дрожащей рукой берет плоскогубцы, секунду помедлив, выхватывает ими лемнискату из сердцевины огненного цветка, мгновенно прикладывает ее к предплечью выше запястья – раздается короткий вой, плоскогубцы и литера с грохотом и шипеньем падают в раковину, а мученик, какое-то время похватав ртом воздух, пунцовыми на фоне лица губами прерывисто произносит:

– Клянусь до последней капли крови… служить нашему святому делу… на благо великой Родины… Быть честным, смелым и преданным… Хранить тайну даже от самых близких… Выдержать любые испытания, но не изменить своему долгу… Но если вольно или невольно я выдам врагам… тайну общества лемин… ленми… «Лемниската»… то пусть товарищи мои покарают меня… так, как сочтут нужным… вплоть до смертной казни… Вот. Все. – И он со стоном сует руку с зияющей раной в форме знака бесконечности под струю ледяной воды.

Подруги кидаются к герою и начинают с жалостливым щебетом хлопотать вокруг него, позабыв на время о собственном грядущем испытании. И все они чуть позже благополучно проходят его, друг за другом вытянув каждая свою бумажку, – в целом примерно с той же реакцией и последствиями, как и у храброго первопроходца.

«А вдруг новокаин против такой нечеловеческой боли не подействует? – колотится у девочки смятенная мысль, когда она в свою очередь берет в трясущуюся руку плоскогубцы. – Это ведь не зуб сверлить…» – И она начинает на всякий случай орать: «У-у-у!» – уже за секунду до того, как раскаленный металл касается ее тонкой кожицы. Невыносимой жгучей боли нет – есть далекая и тупая, слабо ломящая, но крик заглушает и ее. Орудия пытки летят под кран, и предательница, изображая боль и потрясение, шепчет, глядя не на честных товарищей, а на свою изувеченную руку:

– Клянусь… не изменить… вплоть до смертной казни…

По крайней мере, теперь она в полном праве дома потребовать у матери купить ей дубленку. С вышивкой. А к выпускному – золотое колечко на безымянный палец. С изумрудиком. Последнее время она уверена, что у матери вполне хватит на это и денег, и возможностей. «Ты что, думаешь, на мои доходы мы ездили бы каждый год на курорты? Жили бы там в отдельных номерах, ни в чем себе не отказывая? Ели бы… ну хоть вот эту колбаску? И эту рыбку? А кофейком таким твои подружки тебя угощали? И джинсы “Монтана” ты бы носила? А сапожки финские? Сама подумай! Не маленькая уже – пора бы и понимать, что для такой жизни другой источник дохода нужен! Совсем другой…» Теперь девочка понимает. У нее тоже вроде как зарплата – пока вещичками, а там… Там она сумеет добиться гораздо большего, чем подачки, которые так благодарно на лету хватает мать. Но для этого надо сначала доказать свою профпригодность и верность делу. Настоящему большому Делу. Эти пусть воображают себе что хотят, а она точно знает, зачем пришла сюда, в мерзкий нищий дом, и получила первый пожизненный шрам на собственной молодой шкуре. Она стала сегодня бойцом, а настоящему бойцу не обойтись без шрамов.

Подружки делают ей бережную перевязку, утешают, обнимают, целуют…

Девочка тоже целует в ответ все подставленные мокрые от слез щеки.