Парамаханса Йогананда: Автобиография йога

Paramahansa Yogananda

Autobiography of a Yogi

© Линда Линн, перевод на русский, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Вы не уверуете, пока не увидите знамений и чудес.

(Евангелие от Иоанна 4:48)

Посвящается памяти американского святого Лютера Бёрбанка

Предисловие

Уолтер Эванс-Венц, доктор философии и литературы, профессор Колледжа Иисуса (Оксфорд);

автор изданий «Тибетская книга мертвых», «Великий йог Тибета Миларепа», «Тибетская йога и тайные доктрины» и т. д.

«Автобиография Йогананды» представляет особую ценность, поскольку, в отличие от большинства книг об индийских мудрецах, она написана не журналистом и не иностранцем, а уроженцем Индии, который получил соответствующую подготовку – короче говоря, это книга о йогах, написанная йогом. Как рассказ очевидца о необычайных жизнях и могуществе современных индуистских святых, эта книга актуальна и неподвластна времени. Пусть каждый читатель выразит должное уважение и благодарность ее знаменитому автору, с которым я имел удовольствие общаться как в Индии, так и в Америке. Описание его необычайной жизни – уникальный рассказ о глубинах индуистского ума и сердца, а также о духовном богатстве Индии, один из самых откровенных из всех, которые когда-либо публиковались на Западе.

Мне выпала честь познакомиться с одним из тех мудрецов, чьи жизнеописания изложены на этих страницах, – Шри Юктешваром Гири. Изображение этого почтенного святого появилось на обложке моей книги «Тибетская йога и тайные доктрины» [Прим. 1–1]. Я встретил Шри Юктешвара в Пури, в Ориссе, на берегу Бенгальского залива. В то время он был главой тихого ашрама на берегу моря и в основном занимался духовным образованием группы молодых учеников. Он живо интересовался благополучием народа Соединенных Штатов и обеих Америк в целом, а также Англии, и расспрашивал меня о том, как идут дела в дальних краях, особенно в Калифорнии, у его главного ученика Парамахансы Йогананды, которого он очень любил и которого в 1920 году отправил на Запад в качестве своего представителя.

Шри Юктешвар отличался мягкостью облика и голоса, был приятен в общении и заслуживал того почитания, которое ему оказывали его последователи. Все члены его собственной общины и другие люди, которые знали Шри Юктешвара, питали к нему величайшее уважение. Я живо помню, как он стоял у входа в скит, приветствуя меня, – высокий, прямой, аскетичный, облаченный в шафрановые одежды отшельника, отрекшегося от мирских устремлений. У него были длинные, слегка вьющиеся волосы и борода. Его тело было статным и мускулистым, а походка энергичной. Местом своего земного пребывания он избрал священный город Пури, куда из всех провинций Индии ежедневно прибывают толпы благочестивых индусов, совершающих паломничество к знаменитому храму Джаганнатхи, «Владыки мира». Именно в Пури Шри Юктешвар в 1936 году закрыл свои смертные глаза и ушел со сцены этого преходящего состояния бытия, зная, что его воплощение завершилось полной победой. Я, безусловно, рад этой возможности засвидетельствовать величие и святость Шри Юктешвара. Предпочитая оставаться в стороне от толпы, он безоговорочно и безмятежно посвятил себя той идеальной жизни, которую его ученик Парамаханса Йогананда описал теперь на века.

Уолтер Эванс-Венц

[Прим. 1–1] Издательство Оксфордского университета, 1935.

Благодарности

Я глубоко признателен госпоже Л. В. Пратт за ее долгую редакторскую работу над рукописью этой книги. Я также хочу поблагодарить госпожу Рут Зан за подготовку указателя имен, господина К. Ричарда Райта за разрешение использовать выдержки из его дневника путешествия по Индии и доктора Уолтера Эванса-Венца за предложения и поддержку.

Парамаханса Йогананда

28 октября 1945 года

Энсинитас (Калифорния)

Часть I

Глава 1. Моя семья и ранние годы жизни

Характерными чертами индийской культуры долгое время были поиск высших истин и сопутствующие ему отношения «ученик – гуру» [Прим. 1–2]. Мой собственный путь привел меня к христоподобному мудрецу, чья прекрасная жизнь сохранилась в веках. Он был одним из великих мастеров, которые представляют собой единственное оставшееся богатство Индии. Появляясь в каждом поколении, они защищали свою землю от судьбы Вавилона и Египта.

Я обнаружил, что мои самые ранние воспоминания отражают анахроничные черты предыдущего воплощения. Ко мне приходили отчетливые воспоминания о далекой жизни, в которой я был йогом [Прим. 1–3] среди снегов Гималаев. Эти проблески прошлого, указав какую-то неизмеримую связующую нить, также позволили мне заглянуть в будущее.

Беспомощность и унижения младенчества не изгладились из моей памяти. Я с горечью осознавал, что не могу ходить и свободно выражать себя. Когда я осознал свое телесное бессилие, во мне поднялись молитвенные порывы. Моя мощная эмоциональная жизнь обрела безмолвную форму в виде слов на многих языках. Среди неразберихи языков мое ухо постепенно приспособилось к бенгальским слогам, которые произносит мой народ. Поразительна обширность младенческого ума – который взрослому кажется ограниченным погремушками и пальчиками ног.

Психологическое напряжение и мое невосприимчивое тело часто вызывали у меня приступы непреодолимого плача. Я помню, как вся семья была озадачена моим горем. Меня переполняют и более счастливые воспоминания: мамины ласки, мои первые попытки ползать и что-то лепетать. Эти ранние триумфы, которые обычно быстро забываются, тем не менее являются естественной основой уверенности в себе.

Мои далеко идущие воспоминания не уникальны. Известно, что многие йоги сохраняли самоосознавание, не прерывающееся при драматических переходах от «жизни» к «смерти» и обратно. Если человек – это всего лишь тело, то утрата физической формы действительно ставит точку на пути самоидентификации. Но если пророки, которые обитали здесь на протяжении тысячелетий, говорили правду, то человек по сути своей бестелесен. Неизменное ядро человеческого эгоизма лишь временно связано с сенсорным восприятием.

Ясные воспоминания о младенчестве кажутся необычными, однако встречаются не так уж редко. Путешествуя по многим странам, я не раз слышал рассказы о первых днях жизни из уст правдивых мужчин и женщин.

Я появился на свет в последнем десятилетии XIX века и провел свои первые восемь лет в Горакхпуре. Я родился в Соединенных провинциях Северо-Восточной Индии. У моих родителей было восемь детей: четыре мальчика и четыре девочки. Я, Мукунда Лал Гхош [Прим. 1–4], был вторым сыном и четвертым ребенком в семье.

Отец и мать были бенгальцами из касты кшатриев [Прим. 1–5]. Оба обладали святой натурой. Их взаимная любовь, спокойная и исполненная достоинства, никогда не проявлялась легкомысленно. Идеальная родительская гармония была центром спокойствия для восьми юных бурлящих жизней.

Отец, Бхагабати Чаран Гхош, был добрым, серьезным, временами суровым человеком. Горячо любя его, мы, дети, все же соблюдали определенную почтительную дистанцию. Выдающийся математик и логик, он руководствовался в первую очередь своим интеллектом. А мама была королевой сердец и учила нас только с помощью любви. После ее смерти отец стал проявлять больше внутренней нежности. Тогда я заметил, что его глаза часто смотрели взглядом моей мамы.

В присутствии матери мы впервые испытали горечь и сладость знакомства со Священными писаниями. Строфы из «Махабхараты» и «Рамаяны» [Прим. 1–6] использовались для соблюдения требований дисциплины. Наставления и наказания шли рука об руку.

Ежедневным жестом уважения к отцу было то, что после обеда мама заботливо одевала нас и потом мы всей семьей встречали его с работы. Он занимал должность вице-президента в правлении железной дороги Бенгалия – Нагпур, одной из крупных компаний Индии. Его работа была связана с путешествиями, и, пока я был маленьким, наша семья несколько раз переезжала из города в город.

Мать всегда помогала нуждающимся. Отец тоже был добрым человеком, но его уважение к закону и порядку распространялось и на бюджет. Однажды мама за две недели потратила на кормление бедных больше месячного дохода отца.

– Пожалуйста, я прошу только об одном: держи свою благотворительность в разумных границах.

Даже такой мягкий упрек со стороны мужа был обиден для матери. Она позвала рикшу, даже не намекнув нам, детям, на какие-либо супружеские разногласия.

– Прощай, я уезжаю в родительский дом.

Древний ультиматум!

Мы разразились изумленными причитаниями. Как нельзя кстати появился наш дядя по материнской линии; он шепотом дал отцу пару мудрых советов, которые, без сомнения, давались в таких случаях веками. После того, как отец произнес несколько примирительных фраз, мама с радостью отпустила рикшу. Так закончилась единственная известная мне ссора между родителями. Но я помню один характерный разговор.

– Пожалуйста, дай мне десять рупий для несчастной женщины, которая стоит на пороге, – мамина улыбка всегда обладала силой убеждения.

– Почему десять рупий? Одной вполне достаточно.

Сказав это, отец в свое оправдание добавил:

– Когда внезапно умерли мой отец, бабушка и дедушка, я впервые почувствовал вкус бедности. По утрам мне нужно было идти несколько миль до школы, а весь мой завтрак состоял из маленького банана. Позже, в университете, я так нуждался, что однажды обратился за помощью к богатому судье. Я попросил выделять мне одну рупию в месяц. Он отказал, заметив, что важна даже рупия.

– С какой горечью ты вспоминаешь, что он отказал тебе в этой рупии! – сердце мамы мгновенно откликнулось на отцовскую логику. – Ты хочешь, чтобы эта женщина тоже с болью вспоминала, как ты не дал ей десять рупий, которые ей срочно нужны?

– Ладно, ты выиграла! – извечным жестом побежденных мужей он открыл бумажник. – Вот банкнота в десять рупий. Передай это ей в знак моей доброй воли.

Отец, как правило, первым делом отвечал «нет» на любое новое предложение. Его отношение к незнакомой женщине, которая так легко завоевала симпатию мамы, было проявлением его обычной осторожности. Неготовность к мгновенному согласию – типичному для французского мышления на Западе – на самом деле является всего лишь соблюдением принципа «должного размышления». Я всегда считал отца разумным и уравновешенным в суждениях. Когда я подкреплял свои многочисленные просьбы парой веских аргументов, он неизменно соглашался, и моя заветная цель, будь то поездка в отпуск или новый мотоцикл, оказывалась в пределах досягаемости.

Отец был сторонником строгой дисциплины в воспитании детей, а его отношение к самому себе было поистине спартанским. Например, он никогда не посещал театры, а отдыхом ему служили различные духовные практики и чтение «Бхагавадгиты» [Прим. 1–7]. Избегая всякой роскоши, он носил единственную пару старых ботинок, пока они не приходили в негодность. Когда в обиход вошли автомобили, его сыновья купили каждый по одному, но отец всегда ездил к себе в офис на обычном трамвае. Накопление денег ради власти было чуждо его натуре. Однажды он стал учредителем Калькуттского городского банка, но отказался владеть какими-либо его акциями. Он просто хотел в свободное время исполнять свой гражданский долг.

Через несколько лет после того, как отец вышел на пенсию, в железнодорожную компанию «Бенгалия – Нагпур» приехал аудитор из Англии. Проверяя бухгалтерские книги, англичанин в изумлении обнаружил, что отец ни разу не пришел получить ни одну из множества премий, которые ему начисляли.

– Он работал за троих! – сказал аудитор руководству компании. – Ему причитается 125 000 рупий (сегодня это эквивалент 41 250 долларов) в качестве компенсации.