Чиновники вручили отцу чек на эту сумму. Он так мало об этом думал, что даже не упомянул в разговоре с семьей. Много позже мой младший брат Бишну стал расспрашивать его, заметив крупный депозит в банковской выписке.

– Зачем радоваться материальной выгоде? – ответил отец. – Тот, кто стремится к цели умственного равновесия, не радуется приобретению и не впадает в уныние от потери. Он знает, что человек приходит в этот мир с пустыми руками и уходит без гроша в кармане.

В начале своей супружеской жизни мои родители стали учениками великого Мастера Лахири Махасайи из Бенареса. Влияние этого учителя укрепило аскетический характер отца. Однажды мама сделала моей старшей сестре Роме удивительное признание:

– Мы с вашим отцом живем вместе как муж и жена только раз в год, чтобы иметь детей.

Отец впервые познакомился с Лахири Махасайей через Абхинаша Бабу [Прим. 1–8], служащего Горакхпурского отделения железной дороги Бенгалия – Нагпур. Абхинаш услаждал мой юный слух захватывающими рассказами о многих индийских святых. В заключение он неизменно восхвалял превосходство своего собственного гуру.

Однажды ленивым летним днем, когда мы с Абхинашем сидели в тени на лужайке, он задал интригующий вопрос:

– Слышал ли ты когда-нибудь о том, при каких необычных обстоятельствах ваш отец стал учеником Мастера Лахири Махасайи?

Я с улыбкой покачал головой, предвкушая нечто удивительное.

– Много лет назад, еще до твоего рождения, когда мы работали в Горакхпуре, я попросил своего начальника – твоего отца – дать мне недельный отпуск. Я сказал, что хочу навестить своего Мастера в Бенаресе. Твой отец нахмурился и назвал мой план нелепым. «Ты собираешься стать религиозным фанатиком? – спросил он. – Если хочешь добиться успеха, сосредоточься на своей офисной работе».

В тот день, печально возвращаясь домой по лесной тропинке, я встретил твоего отца в паланкине. Он попросил слуг остановиться, а затем отпустил их и пошел рядом со мной. Стремясь меня утешить, он указал на преимущества мирского стремления к успеху. Но я слушал его безучастно. Мое сердце повторяло: «Лахири Махасайя! Я не смогу жить, если не увижу тебя!»

Тропинка привела нас к краю тихого поля, где лучи предвечернего солнца все еще освещали волнистый ковер дикой травы. Мы остановились в восхищении. И вдруг там, в поле, всего в нескольких ярдах от нас, появился силуэт моего великого гуру! [Прим. 1–9] В наших изумленных ушах прозвучал его голос: «Бхагабати, ты слишком строг к своему подчиненному!» Затем гуру исчез – так же загадочно, как и появился.

Опустившись на колени, я восклицал: «Лахири Махасайя! Лахири Махасайя!» Твой отец несколько мгновений стоял неподвижно, словно в оцепенении, а затем сказал: «Абхинаш, я не только даю тебе отпуск, но и себе самому разрешаю завтра отправиться в Бенарес. Я должен познакомиться с этим великим Лахири Махасайей, который способен материализоваться, когда пожелает, и заступиться за тебя! Я возьму с собой жену и попрошу этого учителя посвятить нас в его духовный путь. Ты проведешь нас к нему?» – «Конечно».

Я преисполнился радости от такого чудесного ответа на мою молитву и быстрого, благоприятного поворота событий. На следующий вечер мы с твоими родителями отправились в Бенарес. Там мы сели в повозку, запряженную лошадьми, а в самом конце нам пришлось идти по узким улочкам к уединенному дому моего гуру. Войдя в его маленькую гостиную, мы поклонились учителю, застывшему в привычной позе лотоса. Прищурив свои пронзительные глаза, он устремил взор на твоего отца и сказал те же слова, которые мы слышали двумя днями ранее, посреди поля в Горакхпуре: «Бхагабати, ты слишком строг к своему подчиненному!»

Затем Мастер добавил: «Благодарю за то, что ты позволил Абхинашу меня навестить. Я также рад, что ты сам приехал ко мне вместе с женой».

К радости твоих родителей, гуру посвятил их в духовную практику крийя-йоги [Прим. 1–10]. С того памятного дня, когда мне было это видение, мы с твоим отцом стали братьями-соучениками и потому близко подружились. Лахири Махасайя проявил определенный интерес к твоему рождению. Твоя жизнь, несомненно, будет связана с его собственной: благословение учителя никогда не иссякает.

Лахири Махасайя покинул этот мир вскоре после того, как в нем появился я. Фотография Мастера в богато украшенной рамке всегда украшала наш семейный алтарь в разных городах, куда отец переезжал по работе. Часто утром и вечером мы с мамой медитировали перед импровизированным алтарем, поднося цветы, смоченные в ароматной сандаловой пасте. Ладаном и миррой, а также нашими общими молитвами мы чтили Божественность, которая нашла полное выражение в Лахири Махасайе.

Его фотография оказала огромное влияние на мою жизнь. По мере того, как я рос, вместе со мной росли мысли о Мастере. Во время медитации я часто видел, как его фотографическое изображение выходит из маленькой рамки и, обретая живую форму, садится передо мной. Когда я пытался прикоснуться к стопам его сияющего тела, оно менялось и снова становилось картинкой. Когда детство перешло в отрочество, я обнаружил, что Лахири Махасайя превратился в моем сознании из маленького изображения, заключенного в рамку, в живое, просветляющее присутствие. Я часто молился ему в минуты испытаний или замешательства и находил внутри себя его утешительное руководство. Сначала я горевал, потому что физически его больше не было в живых. Когда я начал осознавать его тайную вездесущность, я перестал горевать. Он часто писал тем из своих учеников, которые очень хотели его увидеть: «Зачем приходить, чтобы увидеть мои кости и плоть, когда я всегда в пределах досягаемости вашей кутастхи (духовного зрения)?»

Примерно в возрасте восьми лет я получил благословение от фотографии Лахири Махасайи в виде чудесного исцеления. Это событие усилило мою любовь. Находясь в нашем семейном поместье в Ичапуре (Бенгалия), я заболел азиатской холерой. Моя жизнь была под угрозой, и врачи ничего не могли поделать. Стоя у моей постели, мама отчаянно просила меня взглянуть на портрет Лахири Махасайи, висящий на стене над моей головой:

– Мысленно поклонись Мастеру! – она знала, что я слишком слаб даже для того, чтобы сложить руки в знак приветствия. – Если ты действительно проявишь свою преданность и внутренне преклонишь перед ним колени, твоя жизнь будет спасена!

Я посмотрел на фотографию и увидел ослепительный свет; он окутал мое тело и всю комнату. Тошнота и другие неконтролируемые симптомы исчезли, и мне стало лучше. Я сразу почувствовал себя достаточно сильным, чтобы наклониться и коснуться ног матери в знак признательности за ее безграничную веру в своего гуру. Мама то и дело прижималась лбом к маленькому изображению.

– О Вездесущий учитель, благодарю тебя за то, что твой свет исцелил моего сына!

Я понял, что она тоже стала свидетелем того лучистого сияния, благодаря которому я мгновенно излечился от смертельно опасной болезни.

Та фотография – одна из моих самых ценных вещей. Ее подарил отцу сам Лахири Махасайя, и она несет в себе священную вибрацию. У этого снимка чудесное происхождение. Историю о нем я услышал от Кали Кумара Роя, другого брата-соученика моего отца.

Выяснилось, что учитель не любил фотографироваться. Однажды, несмотря на его протест, была сделана групповая фотография, на которой его запечатлели с группой преданных, включая Кали Кумара Роя. Проявив фотопластинку, фотограф в изумлении обнаружил на ней четкие изображения всех учеников – и лишь пустое пространство в центре, где он вполне обоснованно ожидал увидеть очертания Лахири Махасайи. Этот феномен широко обсуждался.

Один из учеников, в миру опытный фотограф, по имени Ганга Дхар Бабу самонадеянно заявил, что от его объектива учитель точно не ускользнет. На следующее утро, когда Гуру сидел в позе лотоса на деревянной скамье за ширмой, Ганга Дхар Бабу принес свое оборудование. Желая добиться успеха, он принял все меры предосторожности и с жадностью отснял двенадцать кадров. Однако потом на каждом снимке обнаружились лишь деревянная скамья и ширма, а фигура Мастера снова отсутствовала.

Со слезами уязвленной гордости Ганга Дхар Бабу бросился искать своего гуру. Прошло много часов, прежде чем Лахири Махасайя нарушил молчание содержательным комментарием:

– Я – Дух. Может ли твоя камера отразить вездесущее Невидимое?

– Я вижу, что это невозможно! Но, Святой господин, я с любовью желаю запечатлеть телесный храм, в котором, согласно моему узкому восприятию, этот Дух явно обитает в полной мере.

– Тогда приходи завтра утром. Я буду тебе позировать.

Наутро фотограф снова навел фокус. На этот раз на пластине была четко видна священная фигура, не окутанная таинственной неуловимостью. Мастер никогда больше не позировал для снимков; по крайней мере, я их не видел.

Ту единственную фотографию я воспроизвожу в этой книге. По красивым чертам лица Лахири Махасайи, существа из вселенской касты, едва ли можно судить о том, к какой расе он принадлежал. В его загадочной улыбке слегка проявляется глубокая радость общения с Богом. Его глаза полуоткрыты-полузакрыты – как будто направлены во внешний мир лишь условно. Совершенно чуждый земных соблазнов, он всегда был полностью осведомлен о духовных проблемах искателей, которые обращались к нему за помощью.

Вскоре после моего исцеления с помощью образа гуру на меня снизошло духовное видение. Однажды утром, сидя на кровати, я погрузился в глубокую задумчивость.

«Что скрывается за темнотой закрытых глаз?» – внезапно пришла мне в голову тревожная мысль. Внезапно пространство перед моим внутренним взором озарилось огромной вспышкой света. В этом свете, подобно миниатюрным кинокадрам на большом сияющем экране у меня во лбу, появились божественные фигуры святых, сидящих в позе медитации в горных пещерах.

– Кто вы? – произнес я вслух.

– Гималайские йоги.

Трудно описать словами эту реакцию небес; мое сердце затрепетало.

– Ах, я так хочу отправиться в Гималаи и стать таким, как вы!

Видение исчезло, но серебристые лучи все расширяющимися кругами расходились в бесконечность.

– Что это за чудесное сияние?

– Я Ишвара [Прим. 1–11]. Я Свет, – этот голос был подобен шелесту облаков.

– Я хочу стать с Тобой единым целым!

В медленном угасании моего божественного экстаза родилось и навсегда осталось вдохновение искать Бога: «Он – вечная, всегда новая Радость!» Это воспоминание сохранялось еще долго после того волшебного дня.

Есть еще одно раннее воспоминание, неизгладимое в буквальном смысле этого слова – потому что шрам от него я ношу по сей день. Ранним утром мы с моей старшей сестрой Умой сидели под нимовым деревом рядом с нашим домом в Горакхпуре. Ума помогала мне делать упражнения по бенгальскому языку, когда мне удавалось оторвать взгляд от попугаев, которые неподалеку лакомились спелыми фруктами маргоза. Сестра тогда лечила фурункул на ноге, и рядом с нами стояла баночка мази. Я намазал немного мази себе на предплечье.

– Зачем ты мажешь лекарство на здоровую руку?

– Ну, сестренка, я чувствую, что завтра у меня будет фурункул. Я испытываю твою мазь на том месте, где он появится.

– Ты маленький лгун!

Меня переполнило негодование:

– Сестренка, не называй меня лгуном, пока не увидишь, что произойдет утром.

На Уму это не произвело впечатления, и она трижды повторила свою насмешку. Когда я медленно отвечал, в моем голосе звучала непреклонная решимость:

– Силой своей воли я утверждаю, что завтра у меня на руке в этом самом месте появится довольно большой нарыв, а твой фурункул увеличится вдвое по сравнению с нынешним размером!

Утро застало меня с огромным гнойником на указанном месте, а фурункул на ноге Умы действительно увеличился вдвое. Сестра с криком бросилась к матери:

– Мукунда стал некромантом!