Однако на связь вышел не сотрудник Разведупра, а некий Сергей, представившийся сотрудником Коминтерна. Пароль он назвал, помог с документами и билетами на пароход до Новороссийска. Высокий, чуть сутулый, потому что вынужден вечно пригибать голову, заходя в помещение, смуглый от южного солнца, говоривший по-русски с мягким акцентом человека, долго жившего в Турции. Серые спокойные глаза, высокий лоб с копной густо-черных волос над ним. Он и сам походил на турка, если бы не имя (или псевдоним?).

Был заключен договор о дружбе и братстве Советской России с Турцией еще год назад. Турки забирали находившееся в Новороссийске вооружение, минное и артиллерийское имущество, поэтому морское сообщение между странами существовало. А уже в Новороссийске Мануэль сел на поезд до Москвы.

II. НЭП и вобла

1924 год, Россия, г. Москва

Майское раннее утро. Уже гомонила Москва, многолюдная особенно в последние годы. Со всей страны в столицу ехали люди в поисках лучшей доли. В соседнем дворе скрипуче подвывала шарманка, из окна в адрес шарманщика кто-то хрипло и нецензурно ругался.

Выходя из подъезда, Ян Карлович столкнулся с молочницей, тащившей молоко в бидонах, связанных вместе и перекинутых через пухлое натруженное плечо. Шедший навстречу рабочий в засаленной тужурке, спешащий на завод, пыхнул в лицо едким самосадом своей самокрутки. Внизу, на берегу Москвы-реки, бабы стирали белье, подоткнув подолы юбок. Они шумно что-то обсуждали, звонко смеялись, и от их деревянных вальков разлетались ослепительные на солнце брызги.

Деревья зазеленели, народ стал принаряжаться, поддавшись неумолимым весенним настроениям, но беспризорники в подворотнях, да и убогость этих самых нарядов напоминали, что страна – молодая Советская республика – еще совсем недавно билась в агонии и пламени Гражданской войны. Сейчас и люди, и города выглядели как только что вышедший из дома после тяжелой болезни человек – с робкой надеждой в глазах, но истощенный, едва способный стоять на дрожащих ногах.

Вдалеке подали голоса церковные колокола. В годы НЭПа народ устремился снова в храмы, над Москвой звучал благовест. Немного сбавила обороты антирелигиозная пропаганда, хотя потихоньку продолжали отбирать здания у церкви то под общежитие для рабочих, то под склад, то под контору. Достаточно было лишь написать в райсовет ходатайство. Верующие жаловались во ВЦИК, но их воззвания клали под сукно. Экспроприировали церковные ценности для помощи голодающим.

Ян Карлович вчера ходил на Сухаревский рынок, окунулся в эту сумасшедшую толчею из карманников, мошенников, торговцев, покупателей и зевак. Запах нафталина, которым стало модно пересыпать все вещи от моли, облаком висел над головами людей в платках, кепках и даже треухах, несмотря на крепко припекавшее майское солнце. Тут можно было приобрести, наверное, даже лампу Аладдина и ковер-самолет…

Это торжище напомнило Яну Карловичу турецкий стамбульский базар Капалы Чарши. Но на восточных базарах при кажущейся хаотичности ощущалось некое подобие закономерности, возникало понимание, что есть внутренний порядок и своего рода этикет. Здесь же, если и существовали правила, по которым жил и дышал рынок, то их можно было отнести разве что к жестким законам воровского сообщества.

Столкнулся Ян Карлович на рынке и с парой собственных сотрудников. Один продавал френч, другой с супругой на пару пытались сбыть с рук старый полушубок, изъеденный молью. Сделали вид, что друг друга не заметили. Да и какие могут быть претензии… Все сейчас этим промышляют. Пайки урезали. Голод в стране. Выживают, кто как может. Особенно тяжко семейным, тем, у кого не по одному иждивенцу на шее.

НЭП положение не улучшил, развелось мошенников и спекулянтов. Да и нэпманам скоро придет конец… Во всяком случае, все эти годы государством велась активная пропаганда против них, словно стыдились принятого решения о послаблении в намеченном революционном курсе, который еще совсем недавно отстаивали в боях на фронтах Гражданской войны.

Сам Ян Карлович вознамерился купить на Сухаревке набор стамесок для резьбы по дереву. Ему повезло, и он нашел в этой толчее старичка в залатанном зипуне немыслимого цвета, бывшего когда-то то ли изумрудным, то ли синим. Он торговал немецкими стамесками в деревянном ящичке. Этот набор явно очень берегли как рабочий инструмент, который обеспечивал заработок и хлеб насущный. Ян Карлович понимал, что старик расстается со стамесками скрепя сердце, но заплатить ему больше запрошенной суммы не смог бы.

Сегодня Ян Карлович шел на работу с этим ящичком, в котором позвякивали стамески, и можно было бы подумать, что он столяр. Но из-под длинного плаща виднелись светло-серые брюки из хорошей тонкой английской шерсти, пошитые явно у европейского портного, и чуть запылившиеся, но все же почти новые коричневые итальянские ботинки.

Он дошел до Пречистенского бульвара, который недавно переименовали в Гоголевский. Особняк с арочными окнами и башнями по углам здания архитектурно напоминал кремлевские башни с бойницами, со слегка облупившимися стенами и лепниной. Навес над входом на узких столбах чугунного фигурного литья выглядел легким и ажурным.

Открыв массивную деревянную дверь, Ян Карлович зашел в прохладный вестибюль. Это здание находилось в ведении Народного комиссариата по военным и морским делам. На фасаде не висело никаких табличек, и совсем немногие знали, что здесь располагается Разведуправление Штаба РККА, а зашедший внутрь седой мужчина в светлом плаще, с ясными голубыми глазами и жестким с рубленными чертами мрачным лицом – начальник этого управления Ян Карлович Берзин.

Нарочно решил сегодня прогуляться пешком от дома до Гоголевского бульвара. Хотелось взять хоть небольшую паузу на раздумья. Ян Карлович знал, что Арвид Зейбот уже не первый раз писал рапорты на имя руководства с просьбой освободить его от занимаемой должности, а на свое место рекомендовал Берзина. О том, чтобы отказаться, и речи не шло. Тревожила мысль, что придется осваивать такое непаханое поле работы, да еще в преддверии войны, а Ян Карлович не сомневался, что большая война грядет и грянет. А к войне никто никогда до конца не бывает готов.

В особняке восемнадцатого века когда-то жили Замятин, затем Третьяков и еще позднее Рябушинский. А теперь под высокими потолками, украшенными лепниной и деревянными массивными балками, по мраморным лестницам, переходу из одного здания в другое ходили люди в гимнастерках, скрипели сапоги, пахло ваксой и кожей, табаком, въевшимся в драпированные парижскими тканями стены. Иногда тут появлялись люди в цивильном костюме, причем сшитом явно не в Советской России, по европейской, а то и американской моде. Здесь теперь не велись разговоры о купеческих делах, о костромской мануфактуре, которая приносила братьям Третьяковым немалые доходы, которые Павел Третьяков до конца жизни тратил на приобретение для России картин.

Тут шли разговоры тоже о России. Но не о ее участии в культурных процессах, а о том, что силы объединенной Европы, да и Северная Америка, только начинавшая, по большому счету, свой путь в мировой политике, не хотят, чтобы развалины Российской империи, которую они так старательно разбирали по кирпичику, вдруг обрели контуры нового государства, не менее сильного и влиятельного. Нельзя было дать возможность России восстановиться.

В этом особняке теперь коллекционировались военные секреты, и практически все они свидетельствовали об агрессивном настрое Европы, о далеко идущих планах, в том числе и Германии, потихоньку наращивающей свою мощь, и военную тоже, обходившей запреты на подобную деятельность, наложенные на нее после поражения в Мировой войне. Информацию о намерениях Запада добывала военная агентура Берзина, рассредоточенная по всему миру и занимающаяся стратегической разведкой.

Могло показаться расточительным для обнищавшей Советской республики содержать такую разветвленную сеть агентуры. Ее за очень короткий срок создал Ян Карлович со своими сотрудниками, когда еще был замначальника Разведупра и курировал агентурную работу. Однако это позволяло выживать на данном этапе становления нового государства, окруженного не просто недоброжелателями, а врагами, которых с трудом вытеснили с территории России в Гражданскую. Румыны влезли в Бессарабию, австро-германские войска на Украину, турки устремились в Закавказье, немецкий корпус высадился в Грузии. Американцы, японцы и англичане послали корабли в северные и дальневосточные порты России. Этих с Дальнего Востока вытеснили только два года назад, крепче всех присосались.

Одно дело выбить их в лихой атаке с шашками наголо – рубить, колоть… И совсем другое – пытаться создать тонкие кружева разведывательной сети, максимально плотно опутать командование военных штабов европейских стран. И не только европейских. Интересовали наших военных разведчиков и Япония, и Канада, и обе Америки.

Назначение на должность начальника в свои тридцать два года Ян Карлович получил всего несколько дней назад.

– Старик! – окликнул его по-латышски бывший начальник Разведупра Арвид Зейбот. Он еще приходил в управление, сдавал и завершал дела, уже получив назначение в Харбин на должность консула и готовясь к скорому отъезду из Москвы.

Настроение у Арвида хорошее, кожаная фуражка с красной звездой залихватски съехала чуть набок – еще бы, скинул такую ответственность с плеч. Три года по-революционному решительно боролся он с неопытностью кадров, нехваткой денег и скудными пайками для сотрудников. Теперь предстоит работа, которая ему больше по душе. Но функции разведчика, помимо дипломатических, он должен будет исполнять и в Харбине на новой должности.

Вместе с Берзиным – тоже латышским стрелком – они создали агентурную сеть по миру за три года, начав работу буквально с нуля. Однако несколько ситуаций на грани провала, произошедших в Дании, Польше и Латинской Америке, вынудили Арвида принять окончательное решение об уходе из Разведупра. Он все же в большей степени хозяйственник.

В девятнадцать лет Арвид поступил на физмат в Петербургском университете, хотя тоже вышел из рабоче-крестьянской латышской семьи, как и Берзин. Но доучиться не смог, окунувшись с головой в революционную борьбу. Его неоднократно пытались арестовать, но когда все-таки арест произошел, Арвид просидел в концлагере в Даугавриве и затем в Вентспилсе около года. В двадцать шесть лет его назначили помощником начальника Регистрационного управления Полевого штаба РВС Республики – так называлась советская военная разведка в 1921 году, а уже через год он возглавил Разведуправление.

И все же Арвид осознавал, что разведка не его стезя. В новых условиях она требовала серьезных структурных и технических перемен. Контрразведка на Западе, в ходе очевидной для агентуры подготовки к войне, усилила работу, шерстила всерьез, да и к тому же выходила на новый уровень техническая составляющая стратегической разведки – требовалось не плестись вслед за научным прогрессом, а становиться законодателями и в этой области.

– Я не завтракал, – сняв фуражку, Арвид присел на краешек стола.

Ян Карлович достал из верхнего ящика завернутую в газету воблу и плюхнул ее рядом с массивной стеклянной чернильницей, чем вызвал смех у Арвида.

– И еще чай, – улыбнулся Берзин.

Сколько с ним служил во время Гражданской и работал в Разведупре, Арвид никогда не видел, чтобы тот смеялся. И эта седина… Две недели, проведенные в камере смертников в ожидании казни дали о себе знать. Арестованный в семнадцать лет казаками, взятый ими в плен раненым, Петерис Кюзис, как звали Берзина тогда, остался жив только благодаря своему малолетству и благодаря ему же вместо восьми лет каторжной тюрьмы, назначенных ему судом, просидел лишь два года. Стариком из-за седины его называли близкие люди, к которым относился и Арвид.

– Теперь тебе придется бороться одному, – Зейбот ткнул пальцем в воблу. – И с этим тоже.