Жену Гохэя звали Ацуко, она была дочерью знатного даймё^[10] и ей минуло двадцать семь лет. Само собой, она приходилась мачехой О-Риэ. Настоящая мать О-Риэ умерла от болезни, оставив после себя дочь и сына Мантаро. Мантаро учился в Кембридже и только что вернулся на родину. Этот бал-маскарад, хотя формально и не считался таковым, втайне задумывался Гохэем как праздник в честь исполнения заветного желания – возвращения Мантаро на родину и представления его обществу как настоящего японского джентльмена. Главной целью было именно семейное событие, хоть и не афишируемое, и Гохэй постепенно пришел к мысли, что благоразумнее будет устроить бал в доме, а не в Рокумэйкане.

Утром О-Риэ позвали к Ацуко. Та обычно вставала только после полудня, никогда не завтракала вместе со всеми и не провожала мужа, Гохэя, на службу.

– В какой костюм ты нарядишься сегодня вечером? – спросила Ацуко у падчерицы.

– Я не собираюсь наряжаться.

– А маску наденешь?

– Нет. Не люблю маски. И балы тоже терпеть не могу. Поэтому сегодня вечером я пойду с друзьями на урок верховой езды.

Какая нелепость! Ацуко, дочь даймё, обладала властным и резким характером. Она мгновенно закипела, словно собиралась ударить О-Риэ, и ее глаза вспыхнули зловещим свинцовым блеском.

– Твой костюм уже приготовлен. Ты будешь Венерой в купальне, как на известной западной картине. Когда Мантаро-сама вернулся из-за границы, он привез терракотовую вазу. Ты накинешь на себя длинную мохнатую накидку, возьмешь вазу и будешь грациозно прогуливаться по берегу, будто ищешь уединенное место для купания. А потом…

Тут Ацуко уставилась на О-Риэ так, словно собиралась испепелить ее взглядом:

– Если господин Чалмерс возьмет тебя за руку – а он будет одет как мусульманский султан, – ты проведешь его в тихую тенистую часть сада, достанешь из вазы виски и угостишь его!

Что за странная картина – Венера в длинной мохнатой накидке и султан в одеяле на голое тело, пирующие на лужайке! Хуже не придумаешь – ведь одно неосторожное движение, булавка соскользнет и оба, как в стриптизе, окажутся голыми.

Ацуко, конечно, не была приспешницей Дзэнки или Гохэя, но стоило ей внезапно втянуться в это дело, как тут же проявился ее высокомерный и своевольный нрав дочери даймё.

– А я… А я достану из вазы кобру! – О-Риэ сверкнула глазами на мачеху, ловко увернулась и убежала.

Однако Ацуко, как дочь даймё, унаследовала у поколений предков бдительный дух и поныне не забыла, как окружить себя соглядатаями, назначить сторожа и подослать шпиона. Она расставила верных служанок на всех ключевых постах, и О-Риэ не удалось сбежать.

Гохэю следовало вернуться пораньше, чтобы принять гостей, но его все не было. Когда собралось уже около половины приглашенных, он наконец примчался на рикше, запыхавшийся и взволнованный, и ввалился через черный ход.

– Фух, чуть привидение не испугало! Да не может быть, что он жив!.. – Вытирая пот со лба, он пробормотал что-то загадочное, затем наспех проглотил три чашки риса, переоделся в носильщика из Хаконэ и ворвался в бальный зал. Можно сказать, что он мастерски вжился в образ, но ему было не до актерства. Ладно неуважение к гостям – он подвел своего напарника. А именно: начальника столичной полиции Хаями Сэйгэна. Этот здоровенный детина, которому предстояло стать вторым носильщиком, ждал Гохэя у паланкина и уже терял терпение. Вспыльчивый и грубый, этот пьяница идеально подходил на роль душителя воров – а на международной арене неизменно позорил страну. При этом он обожал приемы и, если ему запрещали появляться в обществе, впадал в смертную тоску, поэтому его приглашали.

Когда Гохэй наконец примчался, Сэйгэн, оставив носилки в тени, стоял не у главного входа, а у черного, через который вносили блюда прислужницы, и останавливал их, нагло выпрашивая выпивку и закуски. Увидев Гохэя, он рявкнул:

– Эй! Пришел! Пришел уже! Бери давай передние оглобли! Я задние возьму. Только смотри, мужиков не сажай! Только красоток! А если мужика сунешь – я его выкину, запомни!

Вот такой был начальник столичной полиции.

– Взяли! – снова гаркнул Сэйгэн, и они вдвоем подхватили паланкин и влетели в бальный зал.

Премьер-министр Дзэнки, облаченный в доспехи и шлем, с жезлом полководца в руке, выглядел весьма солидно, но на самом деле то и дело поглядывал на Чалмерса, нервничая: «Где же О-Риэ? Что она задумала? Когда появится?» Он просто не находил себе места от нетерпения.

Чалмерс тоже казался раздраженным, но Тэнроку, переодетый синтоистским священником, заметил это и словно в насмешку не отходил от него ни на шаг и мучил своей болтовней.

На Франкене из карнавальных атрибутов была только маска. Ацуко, также в маске, танцевала с ним. Канда Масахико, вероятно, тоже находился поблизости, но в каком образе – неизвестно.

Дзэнки, не выдержав, подозвал Гохэя-носильщика:

– Где О-Риэ? Я ее до сих пор не вижу!

– А? Нет-нет, она уже должна быть здесь… Может, вы просто не заметили ее?

– Вздор! Я битых полчаса ищу ее и не вижу! Или… с вами что-то не так?

На лбу Гохэя выступил холодный пот, дыхание стало затрудненным. Однако он лишь слабо улыбнулся:

– Нет-нет, это я просто запыхался, таская паланкин. Насчет О-Риэ я сейчас все выясню.

Он подошел к Ацуко, танцующей с Франкеном, задал ей вопрос и, вернувшись, доложил:

– Говорит, скоро появится.

– Что ж, хорошо.

Дзэнки, успокоившись, вернулся к себе.

И именно в этот момент появилась О-Риэ. Как и приказала ей Ацуко, она была в костюме Венеры из купальни и держала в руках вазу. Улыбаясь и спокойно оглядывая зал, она направилась к Чалмерсу. Когда до него оставалось всего три шага, она вдруг почувствовала, как что-то коснулось ее, и взглянула на руку, в которой держала вазу.

– А-а!..

Из уст О-Риэ вырвался короткий пронзительный крик, будто ее рассекли пополам. Из вазы выползла змея и обвилась вокруг ее руки.

О-Риэ выпустила вазу из рук. Та упала и разбилась. Сама девушка, пошатываясь, рухнула прямо на осколки.

К ней бросились люди. Чалмерс подхватил ее на руки. Змею растоптали. В зале поднялся шум, все кричали и ругались. Но в этот момент…

– Э-эй! Врача! Позовите врача!

В дальнем углу зала, вдали от толпы, окружившей О-Риэ, раздался громкий голос.

Когда люди обернулись, они увидели здоровенного носильщика, который бросил паланкин и метался в растерянности. Рядом стоял одетый в черное монах-комусо с корзиной на голове – он выпустил из рук сякухати^[11] и подхватил второго носильщика.

Кано Гохэй был убит. Прямо на глазах у начальника полиции.

Хорошо хоть, что верзила Сэйгэн помнил о своих обязанностях блюстителя порядка.

– Господа! Тишина! Ти-ши-на!

Хотя, если честно, больше всех кричал и паниковал именно он. Сэйгэн размахивал руками, словно пытаясь остановить бурный поток реки Оои, и командовал:

– Никому не двигаться! Ни-ко-му! Произошло тяжкое преступление! Пока не прибудут врач и детектив, все остаются на своих местах!

К счастью, особняк Кано находился в районе Ярай-тё в Усигоми. У Сэйгэна оставалась лишь одна надежда – джентльмен-детектив Юки Синдзюро. А тот жил рядом, в Кагурадзаке^[12].

Заметив среди полицейских, охранявших особняк, старого служаку Фуруту Рокудзо, Сэйгэн крайне обрадовался:

– Ты-то мне и нужен! Беги в Кагурадзаку и приведи Синдзюро! Да живо! Поторопись, старый болван!

Рокудзо бросился бежать со всех ног. Он был приставлен к Юки Синдзюро и в его обязанности входило являться по первому зову.

Синдзюро, потомок знатного хатамото, сын одного из высокопоставленных чиновников сёгуната в конце эпохи Эдо^[13], был человеком франтоватым. Пожив за границей, он приобрел столько знаний, что мог бы заткнуть за пояс и пятерых. К тому же он обладал невероятной проницательностью.

Справа от него жил Идзумияма Тораноскэ. Он держал фехтовальную школу и подрабатывал, в частности, обучая полицейских кэндо.

Тораноскэ был до глупости упрям и фанатичен, но особенно увлекался происшествиями. Он обожал вдумчиво анализировать преступления, и стоило ему услышать о деле, как он бросал все и мчался туда. Расталкивая учеников-полицейских, он занимал позицию в первом ряду, делал глубокий вдох, сосредотачивался, внимательно изучал обстановку, применяя свою «проницательность». Вот только его «проницательность» чаще всего оказывалась чем-то средним между косоглазием и дальтонизмом.

Вернувшись домой, он собирал соседей и с упоением рассказывал о произошедшем, расписывая, как работала его «проницательность». Большей радости для него не было. Однако после возвращения Синдзюро из-за границы все изменилось – тот легко опровергал его теории и безошибочно называл истинного преступника. Тораноскэ скрежетал зубами, но вынужденно признавал его превосходство. Логика Синдзюро не подводила: он замечал то, что упускали другие, и ни один, даже самый хитрый преступник, не мог обмануть его проницательность. Поэтому Синдзюро стал отправляться на места преступлений вместе с Тораноскэ, раскрыл несколько сложных дел, чем и прославился.

Имя «западного ученого», «японского красавца», «джентльмена-детектива» Юки Синдзюро гремело по всем городам и весям Японии, и в газетных опросах его выбирали самым популярным человеком в стране. Полиция даже хотела назначить его начальником сыскного отдела, но он, ненавидя официальные формальности, вежливо отказывался. Однако, страстно любя криминальные загадки, он согласился помогать в расследовании серьезных преступлений в качестве внештатного консультанта. А старый полицейский Фурута Рокудзо был его связным.

Слева жил Хананоя Инга, довольно известный писатель гэсаку. Такие авторы, как правило, происходили из Эдо или Осаки, но Хананоя был сацумцем и во время битвы Тоба-Фусими, обутый в соломенные сандалии, размахивал мечом и носился по полю боя, крича: «Вперед! Вперед!» – пока не отступил с остатками войск в храм Канондзи в Уэно. Он командовал отрядом стрелков.

Так сложилось, что Хананоя обожал литературу. Более того, он до безумия любил городскую жизнь, и после Реставрации Мэйдзи^[14], когда все его сослуживцы сделали карьеру на государственной службе и стали важными шишками, он поставил себе иную цель – поступил в ученики к известному писателю гэсаку, освоил ремесло и начал сочинять романы. Его провинциальные манеры и претензии на столичную утонченность принесли неожиданный успех – над ним хоть и смеялись, но все же читали. «Деревенский щеголь» и «Путаник Богов и будд». Награждаемый такими прозвищами, Хананоя Инга снискал невероятную популярность среди рикш и служанок, став для них воплощением истинной утонченности.

Этот человек был еще большим чудаком, чем Тораноскэ, особенно в сыскном деле – он буквально помешался на нем. Он отлично запомнил поступь полицейского Фуруты, и стоило ему услышать, как тот шагает в дом Синдзюро, Хананоя мгновенно приводил себя в порядок, выходил к воротам и ждал, пока Синдзюро появится.

– Ну что ж, – говорил он. – Пойдемте.

Или, бросив быстрый взгляд на карманные часы, повторял:

– Хм. Похоже, надо нам поторопиться.

Он специально выбирал такие слова, чтобы его взяли с собой, и бодро шагал впереди.

Когда троица уже отправлялась, Тораноскэ вдруг заметил их, судорожно поправил пояс и закричал:

– Эй! Подождите! Ну стойте же, подлецы! Ах вы!

Он впопыхах напялил деревянные гэта на босу ногу и бросился вдогонку. Синдзюро был одет в европейский костюм, сшитый в цветущем Париже, и держал в руке тросточку. Хананоя тоже шел в ногу со временем – он носил стильный европейский костюм и шляпу, держал трость и курил табак только сорта «Суйфу».

По донесению Рокудзо, все трое прибыли в усадьбу Кано в Ярай-тё. Сэйгэн вышел встречать их у ворот и крепко пожал руку Синдзюро:

– Во всей Японии только на вас вся надежда. Прошу!

От душевной боли он поприветствовал их на родном языке. Тяжесть случившегося отражалась в его глазах, а сердце сжималось так, что не было сил терпеть.