Марк Твен: Том Сойер – сыщик

© Оформление ООО «Либри пэр бамбини», 2017

Глава первая

Ну-с, это было весной, на другой год после того, как мы с Томом Сойером освободили старого негра Джима, когда он, как беглый невольник, был закован в цепи и заключён на ферме дяди Сайласа в Арканзасе.

Мороз покинул землю, а также и воздух, и время подвигалось всё ближе и ближе к босоногому периоду; наступил сезон игр в шарики, в волчки, обручи и летучие змеи, а там скоро и лето, и купанье. Ожидание лета – самое трудное время для мальчика. Дом становится ему противен, он принимается вздыхать и грустить, и с ним происходит что-то, а что – он и сам не знает. Но он начинает уединяться, мечтать и задумываться; он отыскивает уединённые места где-нибудь на высоком холме, на опушке большого леса, садится там и смотрит вниз на величественную Миссисипи, широко разлившуюся на многие мили кругом и сливающуюся на горизонте с дымчатой полоской строевого леса, и кругом него всё так тихо и торжественно, и кажется ему, что кто-то близкий и любимый ушёл далеко или умер, и его самого так страстно манит уйти куда-то или умереть.

Знаете ли вы, что это такое? Это весенняя лихорадка.

Вот как это называется, и раз вы её схватили, вы желаете, – о, вы сами не знаете, чего вы желаете, – но вы так страстно хотите этого, что ваше сердце и болит и ноет. Вам кажется, что больше всего вам хочется куда-нибудь уйти, уйти от всех этих скучных предметов, которые вам так уже приелись, увидать что-нибудь новенькое. Вас преследует мысль сделаться путешественником, вас тянет уйти далеко, в чужие страны, где всё чудесно, удивительно и романтично. И если вы не можете сделать этого, то вы довольствуетесь хоть малым, – вы идёте, куда бы то ни было, лишь бы только уйти, и довольны и признательны хотя бы самой маленькой перемене.

Ну, мы с Томом Сойером страдали весенней лихорадкой, и даже очень сильно страдали, но не было никакой надежды удрать, ибо, как сказал Том, тётя Полли не хотела, чтобы он пропускал свои школьные занятия, и поэтому мы были ужасно злы и надуты. Однажды мы с ним сидели на крылечке, рассуждая о том, как хорошо было бы куда-нибудь удрать, как вдруг перед нами предстала тётя Полли с письмом в руках и сказала:

– Том, собирай свои вещи и отправляйся в Арканзас, – твоя тётя Сайлас приглашает тебя приехать.

Я чуть не подпрыгнул от радости. Я ожидал, что Том вскочит и задушит тётю Полли в объятиях, но, можете себе представить, он не двинулся с места и сидел, как скала, не произнося ни одного слова. Я чуть не плакал от досады, так безрассудно казалось мне его поведение – пропустить столь удобный случай! Конечно, мы могли потерять его, если он не выкажет благодарности и признательности. Но он всё сидел неподвижно и зубрил и зубрил, между тем как я был в отчаянии и не знал, что делать. Наконец он заговорил, но таким равнодушным тоном, что я готов был убить его.

– Ну, – сказал он, – я очень сожалею, тётя Полли, но я думаю, они меня извинят, так как я не могу сейчас поехать.

Тётя Полли была так поражена, так взбешена этим хладнокровием и нахальством, что в продолжение полминуты не могла сказать ни слова; это дало мне время толкнуть Тома под локоть и прошептать:

– Никак, Том, ты сошёл с ума! Упускать такой удобный случай!

Но мои слова ни капельки его не взволновали. Он так же тихо ответил мне:

– Гек Финн, не желаешь ли ты, чтобы я ей показал, что я страшно доволен? Ну, тогда она сейчас же начала бы сомневаться, хорошо ли это будет, и придумывать тысячи всевозможных опасностей и болезней, и наверняка, взяла бы назад своё предложение. Оставь меня в покое, – я, думаю, и сам знаю, как надо с ней обращаться.

Право, мне это совсем не приходило в голову. Том Сойер всегда был прав – умнейшая голова на свете, и такое самообладание!

Между тем тётя Полли пришла в себя и налетела на Тома со словами:

– Тебя извинять? Извинять? Ну, я ещё ничего подобного не слыхивала во всю свою жизнь! Да как ты смеешь так говорить со мной! Живо! Марш! Отправляйся и собирай свои пожитки! И если ты ещё раз заикнёшься об этом, я тебя тогда извиню, извиню, сколько хочешь – да, клянусь, я тебя извиню – прутом!

И когда мы проходили мимо неё, она щёлкнула Тома напёрстком по голове, и всё время, пока мы подымались по лестнице, он имел огорчённый вид и хныкал. Но когда мы очутились в его комнате, он бросился ко мне и от восторга, что мы отправляемся путешествовать, стал душить меня в объятиях. Затем он сказал:

– Она наверно не пустила бы меня, но теперь ей будет трудненько это сделать. После того что она сказала, гордость не позволит ей взять свои слова назад.

Том в десять минут уложил всё, исключая то, что тётя и Мэри должны были приготовить ему на дорогу, потом он подождал ещё десять минут, пока тётя придёт в себя и опять станет милой и любезной, так как, говорил Том, когда она рассердится так себе, не очень сильно, то надо ждать десять минут, чтобы улеглись её перья, а когда она разойдётся вовсю, то для этого понадобится уже не меньше двадцати минут.

Потом мы спустились вниз, горя нетерпением узнать, что такое сказано в письме.

Тётя Полли сидела, держа письмо на коленях, и была погружена в глубокую задумчивость. Мы уселись, и она заговорила:

– У них там большие неприятности, и они думают, что ты и Гек Финн можете быть им полезны, – устроите их, как они говорят. Воображаю себе, как это ты, Том, с Геком их устроите! У них есть сосед, Брэс Данлеп, который три месяца тому назад сделал предложение их Бенни, а она отказала ему; Данлеп обиделся, и это их ужасно волнует. Мне так думается, что это человек, с которым им хотелось бы быть в ладах; чтобы хоть чем-нибудь угодить ему, они взяли к себе в работники его безалаберного брата, хотя он им вовсе не нужен и у них нет лишних денег, чтобы держать его. Что это за Данлепы?

– Они, тётя Полли, живут в миле от дяди Сайласа, – там все фермеры живут друг от друга в миле расстояния, – и Брэс Данлеп самый зажиточный из них: у него масса негров. Он тридцатишестилетний вдовец, детей у него нет, страшно гордится своим богатством, кулак, и все соседи его побаиваются. Мне так кажется, он воображал, что всякая девушка должна пойти за него с радостью, и отказ Бенни, наверно, ужасно разозлил его. Ещё бы – Бенни как раз вдвое моложе его и такая хорошенькая и милая, ну да ведь вы её видели. Бедный дядя Сайлас! Бедный старик, как мне его жаль! Такой трудолюбивый и небогатый и должен, чтобы угодить, держать у себя этого никуда не годного Юпитера Данлепа!

– Что это за имя такое – Юпитер? Откуда он его взял?

– Это прозвище. Я думаю, что все уже давно забыли его настоящее имя. Теперь ему двадцать семь лет, а он получил это прозвище, когда в первый раз в своей жизни купался. Школьный учитель, увидев над его коленом, на левой ноге, круглую тёмную бородавку, окружённую четырьмя маленькими бородавочками, сказал, что это ему напоминает Юпитер и его спутники; детям это показалось очень забавным, и с тех пор его прозвали Юпитером. Это высокий парень, ленивый, вороватый, подлиза, трус, но, в сущности, добрый малый; у него длинные каштановые волосы, бороды нет, за душой никогда нет ни цента, так что Брэс даёт ему пенсию ни за что ни про что, а также и платье со своего плеча и презирает его. Юпитер близнец.

– Кто же другой близнец?

– Как раз такой, как Юпитер, как говорят… но вот уже семь лет, как его никто не видел. Он был пойман в воровстве, когда ему было девятнадцать или двадцать лет, и его засадили в тюрьму, но он оттуда сбежал куда-то на север. Время от времени доходили слухи о производимых им кражах и грабежах, но уже теперь несколько лет об нём нет ни слуху ни духу. Он умер – по крайней мере так думают.

– А как его звали?

– Джэк.

На этом разговор прекратился. Старая леди задумалась.

– Что больше всего сокрушает твою тётю Салли, – снова заговорила она, – это то, что этот Юпитер страшно раздражает дядю.

Том был поражён, я тоже.

– Раздражает дядю Сайласа? Беру Бога в свидетели, я не знал, что дядя раздражителен!

– Приводит его прямо в бешенство. Тётя Салли сама это пишет; пишет, что иногда ему прямо трудно удержаться, чтобы не побить этого человека.

– Тётя Полли, но это совсем что-то необычайное! Ведь он такой кроткий, как овечка!

– Ну, она так пишет. Пишет, что после этой ссоры характер дяди Сайласа совсем изменился. И соседи пересуживают это, и все осуждают дядю; ведь ему, как проповеднику, не подобает затевать какие бы то ни было ссоры. Тётя Салли пишет также, что теперь он избегает ходить в общество, что ему стыдно и что теперь все стали относиться к нему уже не с тем уважением, как прежде.

– Ну не странно ли всё это, тётя Полли? Ведь дядя всегда такой добрый и хороший, такой незлобивый, весёлый, такой милый – да он настоящий ангел! Что бы это такое могло с ним случиться, как вы думаете?

Глава вторая

Нам повезло, так как удалось попасть на один из самых больших пароходов, которые приходят с севера, доходят до Луизианы и таким образом проходят всю Миссисипи с верховья до низу, и мы могли плыть на нём до самой фермы в Арканзас, не меняя его в Сен-Луи; таким образом, мы делали тысячу миль без пересадки.

Это был довольно скучный пароход; пассажиров было немного – всё больше пожилые люди, державшиеся особняком, молчаливо сидя на своих местах, а большинство ещё и дремало.

Нам предстояло ехать четыре дня, так как река была очень извилиста. Но для мальчиков, которые любят путешествовать, это совсем не утомительно и не скучно.

С самого начала нашего пребывания на пароходе мы заметили, что рядом с нашей каютой ехал, очевидно, больной пассажир, так как слуга постоянно носил туда кушанья.

Вскоре Том спросил об этом, и слуга ответил, что там действительно есть какой-то пассажир, но он не выглядит больным.

– Ну, наверняка он болен!

– Не знаю, может быть, он и болен, но скорее всего, что притворяется.

– Почему вы так думаете?

– Потому что если бы он был болен, то, наверное, иногда раздевался бы; как вы думаете, раздевался бы он? Ну, а я вам скажу, что этот никогда не раздевается. И, наконец, он никогда не снимает своих сапог.

– О, тут что-нибудь да не ладно. И никогда не ложится в постель?

– Никогда.

Ну, это было настоящее лакомство для Тома – это было что-то таинственное!

Если бы вы положили передо мной и перед Томом что-нибудь таинственное и кусок сладкого пирога, то вам не пришлось бы просить нас сделать выбор, – это произошло бы само собою, так как я, по своей натуре, сейчас же бросился бы к пирогу, а Том к таинственному. Люди созданы различно. И это, конечно, самое лучшее.

– Как зовут этого пассажира? – спросил слугу Том.

– Филипс.

– Где он сел на пароход?

– Кажется, в Александрии, с Равской линии.

– Как вы думаете, кто это такой?

– У меня насчёт этого нет ровно никакого мнения: я никогда об этом не думал.

«Ну, этот, наверное, тоже из тех, которые бросаются к сладкому пирогу», – подумал я про себя.

– Есть ли что-нибудь в нём необыкновенное – в его поступках, в его словах?

– Нет, ничего; разве только то, что у него такой вид, как будто он чего-то боится: он держит дверь на замке день и ночь, и когда к нему постучатся, то раньше, чем отворить, он посмотрит в маленькую щёлочку и только тогда уже впустит.

– Чёрт возьми, это интересно! Мне ужасно хочется взглянуть на него! Послушайте, когда вы в следующий раз пойдёте к нему, не можете ли вы попридержать дверь и…

– Ну нет, едва ли! Он всегда стоит у двери и наверно заметит эту проделку.

Том поразмыслил насчёт всего этого и потом сказал:

– Послушайте, одолжите мне свой передник, и утром я вместо вас отнесу ему завтрак. Я вам дам четверть доллара.

Слуга остался очень доволен такой комбинацией, но только боялся неудовольствия со стороны метрдотеля.