Том нашёл это справедливым и взялся уладить дело с метрдотелем, что и сделал.

Он условился с ним, что мы оба наденем передники и понесём завтрак.

Том не мог спать почти всю ночь, так как горел нетерпением узнать что-нибудь таинственное относительно Филипса и всю ночь делал всевозможные предположения по этому поводу, что, по-моему, было совершенно бесполезно, так как всё равно утром мы должны были всё узнать: к чему же было себя напрасно беспокоить? Я таки совсем не беспокоился, спал отлично, и мне думалось, что лично я сам не дал бы и медного гроша, чтобы узнать что-нибудь о Филипсе.

Ну, хорошо, утром мы с Томом облеклись в передники, взяли по подносу, и Том постучал в дверь.

Пассажир щёлкнул замком, еле-еле приотворил дверь, потом впустил нас и быстро захлопнул её снова. Святые угодники! Как только мы взглянули на него, то чуть не выронили из рук подносы. А Том крикнул:

– Как, Юпитер Данлеп! Откуда вас Бог несёт?

Ну, человек этот был поражён, конечно, и в первые минуты не знал, что ему предпринять: испугаться, или обрадоваться, или и то и другое, или что-нибудь одно из двух, и кончил тем, что обрадовался; и тогда краска снова вернулась ему на лицо, которое перед этим было порядочно-таки бледно. И пока он завтракал, мы тихонько переговаривались с Томом.

Потом он сказал:

– Но я не Юпитер Данлеп. Я вам скажу, кто я такой, если вы только поклянётесь мне хранить это в тайне, так как я тоже и не Филипс.

– Мы сохраним это в тайне, – ответил Том, – хотя вы можете нам и не говорить, кто вы такой, раз вы не Юпитер Данлеп.

– Почему?

– Потому что, если вы не он, то другой близнец – Джэк. Вы как две капли воды похожи на Юпитера.

– Правда, я Джэк. Но, постойте, каким образом вы знаете Данлепов?

Тогда Том рассказал ему о наших приключениях прошлым летом на ферме дяди Сайласа, и когда он узнал, что здесь были ни при чём ни его родные, ни он сам, он стал с нами говорить откровеннее и сердечнее.

Он говорил, что у него всегда выходило это ненамеренно, что жизнь его была тяжела, что она тяжела и теперь и будет такою, как он думает, до конца его дней. Он прибавил, что это, конечно, жизнь, полная опасностей и… – Тут он тяжело вздохнул и повернул голову, как бы к чему-то прислушиваясь. Мы молчали, и в продолжение нескольких секунд стояла мёртвая тишина, прерываемая только стуком пароходной машины. Тогда мы постарались развлечь его, начав рассказывать о его родных, о том, что жена Брэса умерла три года тому назад, и что Брэс хотел жениться на Бенни, но она отказала ему, и что Юпитер работает на ферме дяди Сайласа, и что они постоянно ссорятся, – всё это его развеселило, и он стал смеяться.

– Боже мой! Как эта болтовня напоминает мне доброе старое время и как мне хорошо стало от неё. Вот уже больше семи лет я не слышал ничего такого. А что говорят там обо мне?

– Кто?

– Фермер и мои родные.

– Да о вас они совсем ничего не говорят. Так, поминают вас иногда.

– Ну! – удивлённо сказал он. – Почему же так?

– Потому что все думают, что вы уже давно умерли.

– Не может быть! Вы говорите правду? Можете дать честное слово? – И он привскочил от радости.

– Честное слово! Никто не предполагает, что вы живы.

– Ну, так я спасён, спасён наверняка! Они спрячут меня и спасут мне жизнь. Вы будете молчать? Поклянитесь, что вы будете молчать, поклянитесь, что вы никогда не скажете обо мне. Ребята, будьте милосердны к несчастному скитальцу, который должен прятаться день и ночь и не смеет никуда показать своего носа! Я вам никогда не сделал ничего дурного! И не сделаю, это так же верно, как есть Бог на небесах! Поклянитесь, что вы будете милосердны ко мне и сохраните мне жизнь!

Мы поклялись бы, если бы он был даже собакой. Ну, мы и поклялись. Ну и как же он был нам за это признателен, бедняга! Как он нас благодарил! Он чуть не обнимал нас от радости.

Мы продолжали болтать. Потом он вытащил маленький саквояжик, стал открывать его и попросил нас отвернуться. Мы отвернулись, и когда он сказал нам, что теперь мы можем снова смотреть, мы увидели, что он совсем преобразился. На нём были синие очки, длинные каштановые усы и бакенбарды. Он был неузнаваем – его не узнала бы родная мать. Тогда он нас спросил, похож ли он теперь на своего брата Юпитера?

– Нет, – сказал Том, – нет никакого сходства, за исключением длинных волос.

– Совершенно верно, я их обстригу к тому времени; тогда Юпитер и Брэс будут хранить мою тайну, и я буду у них под видом чужого, и соседи никогда меня не признают. Что вы об этом думаете?

Том подумал немного и сказал:

– Прекрасно, мы с Геком будем молчать, но если вы сами не будете молчать, то представляется некоторый риск, хотя, может быть, и небольшой, но всё-таки риск. Я думаю, если вы будете говорить, то многие заметят, что ваш голос точь-в-точь такой же, как у Юпитера, и это их может навести на мысль, что близнец, которого они считали умершим, нашёлся и прячется под чужим именем.

– Создатель, – вскричал он, – какой вы проницательный! Вы совершенно правы. Конечно, при соседях я должен разыгрывать глухонемого. Было бы очень скверно, если бы, собираясь отправиться домой, я забыл эту маленькую подробность. Но я раньше вовсе и не думал ехать домой. Я просто бежал куда глаза глядят, спасаясь от своих преследователей, надеясь обмануть их гримировкой и переодеванием, и…

Тут он вдруг вскочил и, бросившись к двери, приложил к ней ухо и стал слушать, весь дрожащий и бледный.

– Мне послышалось, будто заряжают ружьё. Боже! Что за жизнь! – прошептал он.

Потом он в изнеможении, с болезненным, усталым видом опустился на стул, вытирая с лица пот.

Глава третья

С этих пор бо́льшую часть времени мы проводили с ним и по очереди спали в его каюте. Он говорил, что до сих пор был так одинок и что для него теперь это чистая роскошь быть в компании и говорить с кем-нибудь о своих невзгодах.

Мы горели нетерпением узнать его тайну; но Том сказал, что самое лучшее не показывать ему нашего любопытства и ждать, пока он сам не выскажется, а если мы будем его расспрашивать, он может нас заподозрить и спрячется в свою скорлупу.

Как раз так и вышло. Мы несколько раз замечали, что ему самому очень хотелось рассказать нам всё, но каждый раз, когда он подходил к этому предмету, он вдруг круто сворачивал на какой-нибудь другой разговор.

Вот каким образом это наконец случилось. Он с самым равнодушным и безразличным видом стал расспрашивать нас о пассажирах парохода. Мы рассказали ему о них. Но он не был удовлетворён нашими описаниями, так как находил, что мы описываем недостаточно подробно, и просил сделать это как можно подробнее, что Том и исполнил. И когда он описал ему одного из самых оборванных, подозрительных пассажиров, он вздрогнул и, задыхаясь, воскликнул:

– О Боже, это один из них! Нет сомнения, они на пароходе, я так и знал. А я-то надеялся, что скрылся от них, хотя, впрочем, никогда не думал, что это возможно. Продолжайте.

Затем, когда Том описал ему другого оборванца, он снова вздрогнул и сказал:

– Это он! Это другой! Ах, если б только наступила тёмная грозовая ночь и я мог бы сбежать на берег! Будьте уверены, что они шпионят за мной. Они имеют возможность ходить в буфет и покупать там разные спиртные напитки. Они споят и подкупят всех служащих и, конечно, за мною теперь следят, и мне нельзя сделать и шагу, чтобы это им не было известно. Если бы мне даже и удалось как-нибудь незаметно улизнуть, то не больше как через час они наверно узнают об этом.

Таким образом он продолжал говорить на эту тему и вскоре рассказал всё. Сначала он вилял, но затем стал говорить прямо.

Он сказал:

– Это была игра на доверии. Мы разыграли её в ювелирном магазине в Сен-Луи. Мы давно присмотрели два огромных бриллианта, каждый величиною в орех, таких великолепных, что все ходили смотреть на них. Одеты мы были изысканно и проделали всю эту штуку среди белого дня. Мы приказали прислать нам эти бриллианты в отель, чтобы рассмотреть их хорошенько, как бы желая их купить, и, пока рассматривали, ловко подменили их фальшивыми и затем отослали обратно в магазин, сказав, что вода в них недостаточно чиста для двенадцати тысяч долларов.

– Двенадцать тысяч долларов! – вскричал Том. – Неужели они стоили действительно этих денег, вы в этом уверены?

– Ни цента меньше.

– И вы взяли их?

– Как ни в чём не бывало. Я думаю, ювелир и до сих пор не заметил, что они украдены. Но, конечно, не было никакого смысла оставаться после всего этого в Сен-Луи, и мы решили куда-нибудь удрать.

Один хотел отправиться в одну сторону, другой в другую, так что мы решили бросить жребий, и жребий пал на верховье Миссисипи. Мы завернули бриллианты в бумажку, надписали на ней свои имена и отдали их на хранение портье отеля, сказав ему при этом, чтобы он не отдавал этого свёртка кому-нибудь одному из нас, а непременно всем троим вместе. Затем мы отправились бродить по городу, каждый по своему личному делу, и, как мне кажется, у каждого из нас была одна и та же цель. Я не знаю этого наверно, но мне кажется, что это было так.

– Какая же цель? – спросил Том.

– Обокрасть других.

– Как, забрать одному то, что было добыто всеми? – возмутился Том.

– Конечно.

Это страшно возмутило Тома, и он сказал, что в жизни своей не слышал ничего более низкого и бесчестного.

Но Джэк Данлеп возразил ему, что для их профессии в этом не было ничего необыкновенного; если человек находится в затруднительном положении, то отстаивает свои интересы, так как знает, что никто другой, кроме его самого, о нём не позаботится. Затем он продолжал:

– Видите ли, было ещё одно большое затруднение: надо было два бриллианта разделить между троими. Если бы их было три, – но к чему же такие предположения, раз не было трёх. Я пробирался закоулками, всё время наблюдая и наблюдая. Я решил при первом же удобном случае стащить эти бриллианты, затем загримироваться и убежать от них, и раз я буду загримирован, они не будут в состоянии меня разыскивать. И таким образом я приобрёл себе фальшивые бакенбарды и синие очки и эту пару платья и спрятал всё это в ручной мешок. Когда я проходил мимо магазина, где продавались всевозможные вещи, я заглянул в него через окно. Там был Бэд Диксон. Можете себе представить, как я обрадовался!

«Непременно посмотрю, что он там покупает», – подумал я и, притаившись, стал караулить. Ну, как вы думаете, что он покупал?

– Бакенбарды? – сказал я.

– Нет.

– Синие очки?

– Нет.

– Да замолчи, Гек Финн, разве не можешь помолчать? Ты только мешаешь. Ну, что же он покупал, Джэк?

– Ни за что на свете вы этого не отгадали бы. Это была отвёртка, просто маленькая отвёртка!

– Ну! Что вы! Для чего же она ему понадобилась?

– Я и сам не знал. Это было ужасно любопытно. Это совершенно поставило меня в тупик. Я спрашивал себя, для чего бы могла ему понадобиться эта вещица? Ну, хорошо, когда он вышел из магазина, я всё время издали следил за ним и видел, как он вошёл к старьёвщику и купил себе там красную фланелевую рубашку и старое, истрёпанное платье, как раз то самое, которое на нём теперь, судя по вашим описаниям. Тогда я отправился на пристань, чтобы снести на пароход, на котором мы решили ехать, свои пожитки, и тут счастливый случай натолкнул меня на другого. Он как раз выходил из лавки старьёвщика. Затем мы взяли свои бриллианты и отправились на пароход.

Но там мы очутились совсем в критическом положении, так как не могли лечь спать. Нам приходилось караулить друг друга.

Это было ужасно неприятно, но мы не доверяли друг другу и в продолжение последних двух недель были врагами, так как друзьями мы бываем только во время общей работы. С другой стороны, было очень трудно поделить два бриллианта на троих.