Ах, какую рыбу я с ними ловил в озере Гальва. Вечером ловили, ночью жарили на костре, м-м-м-м – до чего это было вкусно!

Все рассказы за субботним столом реб Залмена неизменно скатывались к разным блюдам, которые ему довелось перепробовать. Несмотря на то что большую часть жизнь он провел в Бирзуле, под сенью южной еврейской кухни, литовские блюда он ставил неизмеримо выше.

– Разве это гефилте фиш?! – с презрением тыкал он вилкой в любовно приготовленное Ентой кушанье. – У нас из рыбы вытаскивали все мясо, делали фарш, а потом начиняли обратно, так, чтобы щука или карп казались целыми. Лепить из фарша котлетки, а потом обматывать их рыбьей кожей – это насмешка над гефилте фиш!

– Тебя никто не заставляет есть, – беззлобно огрызалась Ента, давно изучившая повадки мужа и его постоянные упреки. – Отдай свою порцию детям.

– Лучше передай мне хрен! – восклицал реб Залмен. – Гефилте фиш без хрена, что сапожник без молотка!

Ох, Ента, ах, красавица Ента! Блестящие завитки волос навсегда скрыл платок, черно-угольные глаза потускнели, нежная кожа огрубела, фигура расплылась. Только ямочки на щеках остались прежними.

А Залмен, обильно удобрив рыбу хреном, продолжал рассказывать. Его слушали с неизменным интересом, ведь за пределы Бирзулы ни Ента, ни ее дочки никогда не выезжали.

Когда интересные истории и забавные происшествия подошли к концу, Залмен принялся гулять вместе с семьей по Вильне. Он подробно описывал, как идет по серым булыжникам ее мостовых, покупает у лоточника бейгель, горячий хрустящий бублик, заходит в лавки, читает надписи на вывесках. Память у него была хоть куда, а кроме Вильны и Бирзулы, он нигде не бывал.

За годы совместных трапез Гирш успел основательно познакомиться с Вильной, а уж в Троках он знал чуть ли не каждую улочку.

* * *

Как-то раз реб Залмен принес Гиршу крепко поношенные сапоги, к тому же изрядно перепачканные грязью.

– Сделай их побыстрее и получше, – велел он с порога.

Гирш хотел возмутиться, ведь сам реб Залмен строго настрого велел не брать в починку грязную обувь.

– Мы мастеровые, а не прислуга, – наставлял он, укоризненно покачивая пальцем. – Несешь сапоги в починку – изволь их помыть и почистить.

Реб Залмен понял, что хочет сказать ему Гриш, и остановил возмущение тремя словами:

– Это сапоги урядника.

Гирш немедленно освободил верстак и взялся за работу. Когда на следующий день реб Залмен спросил, готов ли заказ жандарма, Гирш вместо ответа поставил перед ним пару сияющих, словно зеркало, сапог. Реб Залмен даже присвистнул от удивления.

– Неужели новые стачал? – спросил он, сминая двумя пальцами хрустящее голенище.

– Нет, обновил старые, – ответил Гирш.

– Не может такого быть, – не поверил реб Залмен. – Воскрешение мертвых доступно только Мошиаху.

Гирш промолчал. Реб Залмен продолжил проверку. Разобравшись, в чем фокус, он улыбнулся ученику.

– Молодец, ничего не скажешь! Золотая работа! Но фармазонщик, ай какой же ты фармазонщик!

Через день в мастерскую пожаловал сам урядник. Вид его выражал довольство и благодушие. Седоватые, тщательно нафабренные усы победно торчали, а глаза сияли, точно осколки штофа. Реб Залмен вился за ним, как овод за жеребцом.

– Кто тут такой справный мастер? – осведомился урядник, с недоверием разглядывая щуплую фигуру Гирша. – Ты, что ли?

– Я, – скромно произнес Гирш, вставая с места.

Власть надо уважать. Этот принцип был им усвоен крепко и не нуждался в напоминании.

– Молодец! – ощерился урядник.

Улыбаться он не умел, да и не собирался этому обучаться. Зачем? Скалить зубы на начальство не положено, а подчиненных, к коим урядник относил все человечество, за исключением стоящих выше его в табеле о рангах, баловать незачем.

– Будешь мне обувку чинить. И семейству моему тоже. Цени!

Он поднял кулак и потряс им. Означало сие движение то ли обещание дать по сопатке, то ли угрозу начистить рыло, если Гирш не будет вести себя смирно. Оно совершенно не соответствовало сущности момента, но в арсенале урядника других жестов попросту не имелось, поэтому надо было довольствоваться тем, что есть.

Разумеется, платить за починку урядник не собирался, а реб Залмену мысль об оплате даже не приходила в голову. Власть нужно улещать и задаривать, это знал каждый еврей в Бирзуле. Впрочем, таким же образом вели себя не только евреи, но и все остальные жители. Хорошие отношения с урядником стоили любых денег, потому что никто не знает, с какой стороны может прийти беда, спасти от которой может только власть.

Видимо, урядник и его семья аккуратно носили обувь, поскольку ни его сапоги, ни туфли его жены и дочерей больше к Гиршу не попадали. А может, реб Залмен просто не рассказывал, кто принес сапоги в починку, дабы самому воспользоваться благодарностью властей предержащих.

* * *

Дни складывались в недели, недели выстраивались в месяцы, месяцы собирались в годы, а Гирш, стиснув зубы, ждал, когда ему исполнится восемнадцать. Коротая время до заветного срока, он проводил часы на вокзальной скамейке, рассматривая поезда. Через Бирзулу проходили составы на Киев, Харьков, Одессу, Москву и, разумеется, Петербург. И, хоть внешне вагоны почти не отличались один от другого, воображение Гирша наполняло их разным смыслом, превращая в непохожие сущности.

Ему представлялось, будто люди, едущие в разных поездах, тоже совершенно иные. Он понимал, что это всего лишь игра его воображения, но было так сладко устремляться вслед за ним.

Перед мысленным взором Гирша возникали образы сидящих в купе пассажиров. Он точно знал, чем отличаются девушки, едущие в Москву, от девушек, направляющихся в Харьков. Солидные господа в котелках и пальто с бобровыми воротниками следовали в Петербург, улыбчивые дамы в узких платьях из полосатого ситца спешили в Одессу.

Если бы Гирш мог оказаться в одном из этих поездов, он бы, несомненно, выбрал московское направление. Почему-то Москва влекла его больше других мест, бередя воображение. Ему казалось, что стоит оказаться в этом городе, как все в его жизни начнется по-другому.

Ему сто раз представлялось, как он поднимается в вагон московского экспресса, крепко хватаясь за желтые поручни, садится в купе возле окна и с замиранием сердца следит, как сквозь глубокую синеву подступающего вечера отплывает в сторону и навсегда пропадает постылая Бирзула. А поезд мчит и мчит его через ночь, и только снопы багровых искр из паровозной трубы разрежают беспросветный мрак.

Мечта и тоска иногда способны творить чудеса не только в воображении мечтателя.

В один из дней в мастерскую Гирша зашла Тирца.

– Вот, отец просил передать, – сказала она, положив на стол рогожку, в которой реб Залмен обычно приносил обувь для ремонта. – Посмотришь?

– Хорошо, – ответил Гирш, – закончу ту, что уже начал чинить, и займусь.

– Я пирог испекла, – застенчиво улыбаясь, сказала Тирца, доставая нечто внушительных размеров, завернутое в чистую белую тряпицу. – Яблочный, к чаю. Специально для тебя. Хочешь попробовать?

– Конечно, хочу! – воскликнул Гирш. Его так мало баловали в жизни, что любое неожиданное проявление симпатии трогало до глубины души. – Но почему так много?

– Разве ты не захочешь, чтобы я выпила чай вместе с тобой? – улыбнулась Тирца.

Все в ней было таким милым, домашним, уютным и нравилось Гиршу, от кокетливо повязанного бантика на макушке до носков туфелек, выступающих из-под подола. Его вдруг переполнила теплая нежность, это тепло подступило к горлу, подкатило к глазам и собралось через них предательски устремиться наружу. Комок перекрыл горло, мешая говорить.

Гирш откашлялся и встал раздуть самовар. Тирца принялась разворачивать тряпицу, готовя пирог. Возясь с самоваром, Гирш заметил, что, войдя в мастерскую, Тирца плотно прикрыла за собой дверь. От этого его сердце затрепетало, как птица в силке птицелова.

По закону находиться в комнате с закрытыми дверями могли только супруги. Во всех остальных случаях дверь должна была оставаться открытой или неплотно притворенной. Жест Тирцы означал… ах, да что там говорить, голова у Гирша пошла кругом, тепло прорвало заслоны и хлынуло наружу слезами радости и любви.

Но он сдержал себя, отвернувшись в угол якобы для того, чтобы взять щепок для растопки, и жестко смахнул непрошеные слезы. Московский экспресс с желтыми поручнями раздувал пары у второй платформы вокзала Бирзулы, и Гирш не мог, не имел права ради теплого чувства к Тирце погубить мечту своей жизни.

Чай, очень сладкий, пили с лимоном по рецепту реб Залмена. Пирог был необыкновенно вкусным, или так казалось Гиршу, которого первый раз в жизни угощали специально для него испеченным пирогом.

– Я получила письмо от тети из Одессы, – вдруг сказала Тирца, когда чай был допит. – Вернее, уже из Аргентины. Хочешь послушать?

– Из Аргентины? – навострил уши Гирш. – Как она туда попала?

– О, эта целая история, – улыбнулась Тирца. – Ты не успеешь выполнить дневное задание, отец рассердится. Может, я не стану тебя отвлекать?

– Успею, – заверил ее Гирш. – Рассказывай.

– Моя тетя Мира женщина необычная, – начала Тирца. – Она овдовела в двадцать три года. Ее мужа в порту задавили, что-то упало с борта корабля во время разгрузки. Мира осталась с маленьким ребенком на руках. Она не просто красивая, а очень красивая, поэтому женихов хватало. Но кто сватается к вдове с ребенком? Такие же вдовцы с детьми. Никто из них ей не нравился, пару лет Мира прожила одна, а потом вдруг вышла замуж за парня младше ее на три года. Представляешь, какой поднялся шум, какие пошли пересуды и кривотолки?!

Ты же знаешь наших евреев! Как это мальчик из хорошей семьи берет женщину старше себя да еще с ребенком?! Если у нее нет совести, а у него нет ума, куда смотрели его родители? Почему не вмешался раввин, как он посмел поставить им хупу? Ой-вэй и сплошной вой!

Очень скоро тетя Мира и ее муж Шая – назвать его дядей у меня язык до сих пор не поворачивается – поняли, что оставаться в Одессе невозможно. Слишком много родственников, слишком много разговоров.…

Но куда деться? В России только погромы, а кулаки громил опасней самых острых языков. Двое или трое приятелей Шаи уехали за год до этого в Палестину и писали оттуда жуткие письма. Пугали рассказами о малярии, безработице и бедуинах-разбойниках. В Америку ехать было рискованно, очень многих заворачивали обратно по совершенно непонятным причинам. Оставалось только одно – Аргентина. Но как в нее попасть?

Тетя Мира вместе с мужем пошли в отделение Еврейского колонизационного общества. Австрийский миллионщик барон Морис Гирш решил перевезти евреев России в Аргентину, чтобы спасти от погромов. Выяснилось, что барон платит за все: за билеты на пароход, за питание в дороге, за участок земли на новом месте, за покупку инвентаря и утвари.

Он там строит еврейский город, Мойзесвилль, написала нам тетя Мира. В нем еврейской будет даже полиция. А вокруг барон закупил огромные угодья и дает каждому возможность разводить скот. Шая станет ковбоем, а я буду вести хозяйство на ферме.

И знаешь, что сказал на это мой папа?

– Нетрудно догадаться, – хмыкнул Гирш, прекрасно помнящий, что говорил в таких случаях реб Залмен. – Он сказал, что твоя тетя Мира вместе с дядей Шаей совсем тю-тю.

– Точно. – Тирца хлопнула руками по коленям и тихо засмеялась.

Смех ее был таким нежным и мелодичным, что Гирш готов был слушать его хоть до утра.

– В общем, через несколько месяцев они уехали. Обещали писать, рассказывать о жизни на новом месте. И вот пришло первое письмо. Они действительно поселились на ферме, Шая стал гаучо, а тетя ведет обширное домашнее хозяйство. Ты знаешь, Гирш, я бы все на свете отдала, чтобы туда попасть, чтобы вырваться из этой опостылевшей Бирзулы.

Гирш смотрел на нее, не веря своим ушам. Тирца говорила в точности то же самое, что чувствовал он, о чем сам мечтал.