Елена Бабинцева: Как светятся трещины

Тень в фамильном дереве

Трещина

Узнала она носом. Это звучит как шутка, но это была чистая правда. Елена всегда обладала тонким обонянием, цепкой памятью на запахи. И когда Андрей, вернувшись из командировки в Киев (всего три дня, обычная поездка за инвесторами), обнял ее на пороге, она вдохнула привычный запах его кожи, мыла, шерсти пиджака и – чужой парфюм.

Не духи. Дезодорант или гель для душа. Что-то с ноткой грейпфрута и белого перца, дерзкое, молодежное, неуместное на его, Андреевом, теле, пахнущем сандалом и тишиной. Запах впился ей в ноздри, как заноза. Она отстранилась под предлогом: «Давай я сниму сумку».

– Как съездил? – спросила она, наблюдая, как он ставит чемодан в прихожей, рядом с фамильной этажеркой, которую они купили на распродаже лет десять назад. На этажерке стояла старая фотография: они на Эйфелевой башне, молодые, мокрые под дождем, смеющиеся. У них тогда украли кошелек.

– Нормально, – ответил он, не глядя. – Душ приму.

Он пошел в ванную, и она осталась стоять на том же месте, в центре прихожей, будто вязнула в невидимом клейком веществе. В голове застучал метроном: «Чужой-запах-чужой-запах». И на фоне этого стука – тихий, леденящий ужас. Не ревность еще, нет. Предчувствие. Как перед грозой, когда воздух густеет, а листья показывают изнанку.

Елена была не из истеричек. Шестнадцать лет брака, двое детей (Соня в летнем лагере, Кирилл у бабушки), общий бизнес – маленькая типография, которую они поднимали с нуля. Они были командой. Они пережили банкрот первого цеха, рождение Кирилла с осложнениями, смерть ее отца. Они научились молчать, чтобы не ранить, и говорить, когда молчание становилось опаснее крика. Или она так думала.

Она ничего не сказала тогда. Но запах стал первой ниточкой. Потом появились другие. Он стал слишком часто проверять телефон, кладя его экраном вниз. В его речи затесались новые словечки, услышанные явно не в его кругу. Он стал покупать дорогую косметику для лица, оправдываясь сухостью кожи. Однажды, когда он спал, она взяла его телефон. Пароль не изменился – день рождения Сони. Предательская небрежность или уверенность, что она не станет проверять?

Она не нашла писем, явных фотографий. Но был мессенджер, которым он никогда не пользовался. И там – один-единственный диалог, с номером без имени. Короткие сообщения. «Приземлился». «Скучаю». «Ты как?». И ответы. Смайлики. Сердечки. Последнее: «До встречи. Жду».

Елена села на краешек кровати, в темноте, свет экрана освещал ее неподвижное лицо. Мир не рухнул. Он треснул. Тихо, почти неслышно, как лопается тонкий лед под слоем снега. И она провалилась внутрь этой трещины. Туда, где было холодно, тихо и нечем дышать.

Она не стала его будить. Не устроила скандала. Она положила телефон на место и вышла на кухню. Сделала себе чай, смотрела в черный квадрат окна, где отражалась ее бледная тень. Она думала не о «ней», кто бы она ни была. Она думала о них. О шестнадцати годах, которые вдруг стали похожи на тщательно реставрированную картину, под слоем краски которой обнаружился совсем другой сюжет. Она думала о том, что дом, который они строили, возможно, стоял на болоте. И теперь одна из свай ушла вглубь, вызвав невидимый перекос.

Утром она сказала, глядя в тарелку с омлетом:

– Андрей, нам нужно поговорить.

Он поднял глаза. Взгляд у него был усталый, виноватый. Он уже знал, о чем.

– Лена…

– Я не буду кричать. Я не буду кидать тарелки. Кто она?

Он опустил голову. Пальцы сжали вилку так, что побелели костяшки.

– Коллега. Из киевского офиса. Молодая. Ей двадцать пять. Ничего серьезного, Лен, клянусь. Просто… закрутилось. Один раз. В командировке.

Он говорил, а она слушала и изучала его лицо, как карту неизвестной местности. В этом лице, каждой морщинке которого она была свидетельницей, она вдруг увидела незнакомца. Мужчину, который чего-то боится, чего-то ищет, что-то пытается доказать. Себе? Ей? Миру?

– Ты хочешь уйти? – спросила она, и голос не дрогнул.

– Нет! – вырвалось у него искренне, почти с отчаянием. – Нет, Лена. Я не хочу тебя терять. Нас. Семью. Это была ошибка. Глупость.

Она поверила. Поверила, что он не хочет уходить. Но не поверила, что это «глупость». Глупость – это купить ненужную вещь. Измена – это поступок. Выбор.

– Что мы будем делать? – спросила она.

– Я прекращу. Сейчас же. Никаких контактов.

– Этого недостаточно, – сказала Елена. – Трещина уже есть. Мы можем делать вид, что ее нет, и тогда однажды дом рухнет. Или мы можем… попробовать ее заделать. Но для этого надо понять, почему стена дала трещину.

Они договорились пойти к психологу. Андрей согласился сразу, с видимым облегчением – был дан план действий, а значит, ситуацию можно было взять под контроль.

Сад забвения и сад памяти

Психолог, немолодая женщина с внимательными глазами цвета мокрого асфальта, сказала:

– Вы пришли не разводиться. Вы пришли, чтобы найти друг друга. Значит, есть что искать. Начнем с малого. Забудьте на время, что вы «муж и жена». Попробуйте стать просто Андреем и просто Еленой. Людьми, которые когда-то встретились и заинтересовались друг другом.

Задание было простым: провести вместе вечер, но не как обычно (ужин, сериал, разговор о счетах и детях), а как на первом свидании. Пойти куда-то, поговорить о чем-то, не связанном с бытом.

Они пошли в ресторан. Сидели за столиком, и между ними лежала пустота, которую раньше заполняли привычные темы. Они пытались говорить о книгах, о фильмах, но каждый раз разговор срывался в обрыв: «А помнишь, мы смотрели это, когда Соня болела?» Все дороги вели обратно в их общий лабиринт, из которого они теперь пытались выбраться.

– О чем ты мечтаешь? – вдруг спросила Елена, отчаявшись.

Андрей растерялся.

– Мечтаю? Чтобы типография вышла на новый уровень. Чтобы Кирилл поступил…

– Нет, – перебила она. – Не «мы». Не «дети». Ты. Андрей. О чем ты мечтаешь для себя?

Он долго молчал, крутил бокал за ножку.

– Я… не знаю. Честно. Я как-то перестал делить на «я» и «мы». «Мы» – это и есть я.

В его словах не было слащавости. Была правда. Он растворился в семье, в бизнесе, в роли добытчика и опоры. И, возможно, эта девушка из Киева увидела в нем не «Андрея, мужа Елены», а просто мужчину. И он, польстившись на это отражение, побежал к нему, как к источнику в пустыне.

А она? Елена посмотрела на свои руки. Руки жены, матери, хозяйки, бухгалтера. Когда в последний раз она делала что-то просто для души? Рисовала? Она же когда-то училась в художественном училище. Бросила, когда родилась Соня. Краски засохли, мольберт сложен на антресолях.

В ту ночь, вернувшись домой, она не пошла спать в спальню. Она поднялась на чердак, в маленькую каморку, которую они называли «складом памяти». И начала рыться в коробках. Она нашла свои старые этюдники. Нашла его старый магнитофон с кассетами – он когда-то хотел стать музыкантом, играл в гараже на бас-гитаре. Нашла письма, которые они писали друг другу в начале, полные восторга и недосказанностей.

На следующий день она принесла с чердака мольберт. Установила его в гостиной. Андрей удивленно посмотрел.

– Что это?

– Это я, – ответила Елена. – Та, которую ты, возможно, забыл. А я себя забыла. Мне нужно вспомнить.

Он кивнул, не понимая до конца, но чувствуя важность момента.

Они начали учиться заново. Не «сохранять брак» – эта формулировка была похожа на попытку натянуть на выросшее дерево старую оболочку семечка. Они начали строить что-то новое на руинах старого доверия.

Это было мучительно. Были ночи, когда она просыпалась от того, что ей снился запах грейпфрута и перца, и она отстранялась от его спящего тела, сдавленная тисками тошноты. Были моменты, когда он, пытаясь заговорить о чем-то важном, натыкался на ее ледяную, непробиваемую стену. Они ранили друг друга воспоминаниями («А помнишь, мы в Геленджике?» – «Помню. А ты помнишь, что как раз тогда, в июле, ты уже с ней переписывался?»).

Однажды, после особенно тяжелого сеанса у психолога, где они говорили о потере и предательстве, Андрей не пошел домой. Он уехал «подумать». Елена сидела одна в наступающих сумерках и чувствовала, как страх затягивает ее, как трясина. Вот сейчас он позвонит и скажет, что все кончено. Вот сейчас он уйдет к той, которая проще, которая не смотрит на него взглядом, полным боли и вопросов.

Но он вернулся под утро. С мокрыми от дождя волосами и пустым взглядом.

– Я ездил туда, где мы с тобой первый раз поцеловались, – сказал он хрипло. – На набережную. Там теперь все перестроено. Фонари другие, лавочки новые. Ничего нет. Как будто и не было ничего.

– Было, – тихо сказала она. – Просто это было тогда. А мы – здесь и сейчас.

Она впервые за долгое время подошла и обняла его. Он дрожал. Он пах дождем, сигаретным дымом (он бросил курить пять лет назад) и отчаянием. Но не чужим парфюмом. В этом был маленький шаг.

Зеркала и мосты

Кризис наступил с возвращением детей. Соня, подросток с радаром на фальшь, сразу почувствовала натянутость. Кирилл, чувствительный десятилетка, стал плохо спать. Притворяться, что все в порядке, перед ними было невозможно. И они, посовещавшись, решились на страшное – сказать правду. Не всю, но часть.

Они собрались в гостиной. Елена сказала, держа руки в замке, чтобы они не дрожали:

– Мы с папой переживаем сложное время. Мы друг друга обидели. Но мы любим друг друга и любим вас. И мы очень стараемся все исправить. Просто нам нужно время. И может быть, ваше понимание.

Соня взглянула на отца испепеляющим взглядом:

– Ты ее обидел?

Андрей побледнел и кивнул.

– Да.

– Подло, – холодно констатировала дочь и вышла из комнаты.

Кирилл расплакался и спросил: «Вы разведетесь?». Андрей взял его на руки (сын уже был тяжелым) и сказал: «Нет, сынок. Мы будем драться, но мы останемся семьей. Обещаю».

Этот разводной мост между ними и детьми, пусть хрупкий, был наведен. И странным образом это их сблизило. Они стали союзниками в этой новой, хрупкой реальности.

Елена снова начала рисовать. Сначала это были абстракции – клубящиеся тучи цвета боли, гнева, печали. Потом она стала рисовать их дом. Но не таким, какой он был, а таким, каким он мог бы быть. Со светлыми комнатами, с пристройкой-оранжереей, с винтовой лестницей на второй свет. Она рисовала мечту.

Андрей, наблюдая за этим, однажды принес домой гитару. Старую, из гаража. Стал настраивать. Пальцы не слушались, аккорды забылись. Но по вечерам он тихо бренчал, подбирая мелодии. Звуки были корявыми, но живыми.

Они начали практиковать «свидания с откровениями». Раз в неделю они должны были рассказать друг другу что-то, о чем молчали. Елена рассказала, что боится старости, боится стать неинтересной, прозрачной. Что завидует его командировкам. Что годами копила обиду на то, что он не помог ей когда-то вернуться к живописи, а она не посмела попросить.

Андрей признался, что чувствовал себя загнанным в клетку успеха. Что боялся не соответствовать. Что видел, как молодеет мир вокруг, а он становится «солидным мужчиной», и это его пугало. Что та девушка… она смеялась над его плоскими шутками и смотрела на него, как на героя. И он, как наркоман, потянулся к этой иллюзии.

– Я не искал другую женщину, – сказал он, глядя в пол. – Я искал другого себя. Того парня с гитарой, который не боялся быть дураком.

– А я искала себя в тебе, – ответила Елена. – И перестала искать в себе.

Они учились не прощать – прощение было пока где-то далеко, за горизонтом. Они учились принимать. Принимать факт измены, как принимают факт тяжелой болезни, которая оставляет шрамы, но не обязательно убивает. Принимать боль друг друга. Принимать свое несовершенство.