Однажды осенью, когда дети были у бабушки, они поехали на дачу закрывать сезон. Старый дом, пахнущий яблоками и пылью. Они молча работали: он убирал садовый инвентарь, она заворачивала в старые одеяла кресла. Вечером сидели на холодной веранде, пили чай из термоса.

– Знаешь, что самое странное? – сказала Елена, глядя на оголенные ветки яблони. – Я сейчас меньше знаю о тебе, чем раньше. Раньше у меня была понятная картинка: муж, отец, партнер. А теперь… теперь ты для меня – территория с белыми пятнами. И мне… интересно их исследовать.

Андрей взял ее руку. Его ладонь была шершавой, теплой.

– Мне страшно, – признался он. – Что я тебе не понравлюсь. Что ты, разглядывая эти белые пятна, увидишь только пустоту.

– А мне страшно, что ты, увидев меня заново, поймешь, что тебе с этой – новой – женщиной не по пути.

– Тогда пойдем вместе, – сказал он. – И будем смотреть в одну сторону.

Они не поехали той ночью домой. Разожгли камин в старой печке, постелили матрасы на пол. Говорили до рассвета. Не о прошлом. О будущем. О том, какой могла бы быть типография, если бы открыли курсы для детей. О том, куда бы хотели съездить, когда дети вырастут. О том, что Елена хочет нарисовать фреску в их спальне. А Андрей – записать одну-единственную песню. Свою.

Измена стала не концом их истории, а местом крутого, болезненного поворота. Они не «сохранили брак» в том виде, в каком он был. Тот брак умер, не выдержав удара. Они хоронили его молча, без помпы, каждый день прощаясь с какой-то маленькой его частью – с бездумным доверием, с иллюзией нераздельности, с мифом о «половинках».

А из пепла и щебня они по кирпичику начинали строить что-то новое. Не «семью» как данность, а союз – добровольный, осознанный, хрупкий и оттого бесконечно ценный. Они учились быть не одним целым, а двумя сильными, отдельными мирами, которые выбрали вращаться на одной орбите. Гравитация между ними теперь была не привычкой и долгом, а выбором, который нужно было делать заново каждый день. Иногда этот выбор давался кровью. Иногда – тихой радостью от неожиданно найденного понимания.

И когда спустя год Елена, разбирая бумаги в столе, снова наткнулась на ту самую фотографию с Эйфелевой башни, она не заплакала. Она улыбнулась. Потому что та смеющаяся пара на снимке была для нее теперь не разбитым идеалом, а просто точкой отсчета. От той точки они прошли долгий путь. И сейчас, здесь, в настоящем, они с Андреем были другими. Более настоящими. Более сложными. Более… живыми.

Она положила фото обратно в ящик и пошла на кухню, где Андрей, ссутулившись, пытался по инструкции приготовить сложный рецепт пасты. Он что-то напутал, и на столе был творческий хаос.

– Нужна помощь? – спросила она, прислонившись к косяку.

Он обернулся, и на его лице было то самое выражение – смесь досады, решимости и самоиронии, – которое она когда-то, шестнадцать лет назад, полюбила больше всего.

– Кажется, я терплю фиаско, – сказал он.

– Ничего, – Елена подошла, взяла нож. – Начнем заново. С чистого листа.

И они начали. Снова.

Птица из забытой сосны

Находка.

Коттеджный посёлок «Сосновые Холмы» стоял на костях. На костях «Соснового Бора». Олег Кораблёв, приехавший осмотреть участок для потенциального заказчика, чувствовал это кожей. Не ностальгией – стёрлось почти всё, – а чувством геологического сдвига. Здесь был его культурный слой. Пятнадцать лет. Лагерная смена. Девочка.

Он шёл по дорожке между аккуратными заборами, и вдруг нога под ним провалилась. Неглубоко – в старую кротовину или пустоту от сгнившего корня. Он едва удержал равновесие, а когда отряхнулся, увидел в рыхлой земле уголок чего-то, явно не природного. Не стекло и не пластик. Дерево.

Олег, движимой внезапным любопытством, нагнулся, поддел находку ключами. Это был бумеранг. Грубо выструганный, почерневший от времени, с кривым крылом. На плоской стороне кто-то выжег инициалы: «О.К.». Его рука непроизвольно сжала шершавое дерево. В ушах зазвенело. Не память – её не было. Был провал. Чёрная дыра, на краю которой трепыхалась тень забытого чувства. И запах – акварельных красок и сосновой смолы.

«Бред, – отмахнулся он от себя. – Собрал же кто-то. Совпадение». Но сунул бумеранг в карман дорогой ветровки. Он жёг, как уголь.

Пень.

Анна Ильина приехала в посёлок по работе. Её, книжного иллюстратора, наняли для серии открыток «Ностальгия по советскому лету». Заказчик хотел милоту: пионеров, костры, смех. Анна же искала скелет. Призрак.

Она бродила с планшетом по окраине посёлка, где кончались ухоженные газоны и начинался дикий лес. И наткнулась на Пень. Не просто пень, а монумент. Широкий, приплюснутый, будто трон лесного царя. Сосна, которую спилили, когда строили коттеджи. Она села на него, ощутив холод дерева сквозь тонкую ткань брюк. И замерла.

Здесь. Именно здесь.

Пальцы сами потянулись к планшету. Она не стала рисовать пионеров. Она начала выводить контур птицы. Но не живой. Птицы-механизма, с крыльями из шестерёнок и клювом-лезвием. Таких она рисовала всегда, с детства. Это был её язык. Её шифр.

– Простите, – раздался голос сзади.

Анна вздрогнула, чуть не уронив стилус. Оборачиваться не хотелось. Голос мужчины врезался в её тишину, как в масло.

– Я… кажется, что-то потерял здесь. Вернее, не потерял. Запустил.

Она медленно обернулась. Мужчина лет пятидесяти, в дорогой, но помятой куртке, с лицом усталым и резким. В его руке был… бумеранг. Деревянный, тёмный. И в этот миг что-то в мире щёлкнуло. Не в голове. В воздухе. Будто два зеркала, десятилетиями стоявшие спиной друг к другу, вдруг развернулись и поймали отражение.

– Что? – выдавила Анна.

– Бумеранг, – он беспомощно поднял его. – Я только что… швырнул его. От нечего делать. И он улетел сюда.

Он смотрел не на неё, а на её руки. Вернее, на планшет. На эскиз механической птицы.

– Вы… – его голос сломался. – Вы всегда таких рисовали?

Лёд в груди Анны треснул с сухим, болезненным хрустом.

– Откуда вы знаете?

– Я не знаю, – честно сказал мужчина. Он подошёл ближе, его глаза, серо-зелёные, были распахнуты от изумления. – Но я… помню. Помню шестерёнки вместо глаз. И сосну. Этот пень.

– Этого не может быть, – прошептала Анна, отодвигаясь. – Лагерь… «Сосновый Бор». Тридцать пять лет назад. Вы… вы что, тоже?

– Олег, – сказал он, как представляясь. – Олег Кораблёв.

Имени она не узнала. Но когда он протянул руку, чтобы показать бумеранг, она увидела шрам на сгибе его большого пальца. Небольшой, белый, в форме буквы «Г». И её память выплюнула картинку: высокий мальчишка в медпункте, сжимающий окровавленную руку, а она, девочка с коробочкой акварели, застывшая в дверях. Он порезался, выстругивая… выстругивая…

– Бумеранг, – сказала она вслух. – Ты делал бумеранг. В кружке.

Теперь он отшатнулся, будто его ударили.

– Ты?..

Они смотрели друг на друга не как на давних знакомых, а как на призраков, материализовавшихся из тумана. Никакой радости узнавания. Один испуг.

– Почему ты никогда не подошёл? – внезапно, ядовито спросила Анна. Вопрос вырвался сам, из того самого пятнадцатилетнего существа, что жило у неё внутри.

Олег растерянно моргнул.

– Я… боялся. Ты всегда была в своём мире. С рисунками. Казалась такой… недосягаемой. А этот дурацкий бумеранг всё не получался. Я хотел, чтобы он идеально летал, прежде чем показать тебе.

– А я ждала, – сказала она тихо, глядя в сторону. – Весь последний день. Думала, вот подойдёт, наконец. Скажет хоть слово. Но ты просто стоял в кустах и смотрел. А потом уехал.

– Я думал, ты меня не заметила.

– Я всё замечала, – горько усмехнулась она. – Я тогда только и делала, что замечала. Тебя.

Наступила пауза. Ветер доносил лай собак из посёлка и запах чужого барбекю.

– Что мы сейчас делаем, Олег? – спросила Анна, и в её голосе была усталость взрослой женщины. – Вспоминаем старый лагерный роман, которого не было?

– Не было, – согласился он. – Была потенция. Возможность. Которая меня потом… всю жизнь преследовала. Как чёртова нерешённая задача.

Он сел на край пня, на почтительное расстояние. Положил бумеранг между ними, как границу.

– Я дважды был женат. И оба раза… как-то подсознательно искал ту самую девочку с пня. И не находил, конечно. Потому что её не существовало. Существовал только миф в моей голове.

– А у меня был Мальчик-С-Бумерангом, – призналась Анна. – Образ. Эталон. К которому тоже всё невольно примеряла. И который всё портил. Потому что живые мужчины не могут соревноваться с призраком.

Они сидели молча, разделённые тремя с половиной десятилетиями и одним куском дерева.

– И что теперь? – наконец, спросил Олег. – Мы разошлись по своим жизням, сказав «ах, вот как бывает»?

– А что ещё? – в её голосе зазвучал металл. – У меня выставка в четверг. У тебя, наверное, совещание. Мы не Олег и Аня из десятого отряда. Мы два взрослых человека с багажом, который друг другу не нужен.

Олег взял бумеранг. Повертел в руках.

– Он всё ещё не летает. Я только что проверил. Кривой.

– Да и не надо, – Анна уже собирала вещи в рюкзак, делая вид, что это просто странная встреча, которую пора заканчивать.

– Надо, – упрямо сказал он. – Я потратил на него тогда две недели. И всю оставшуюся жизнь – на мысли о нём. Хочу закрыть гештальт. Научиться его запускать. Поможешь?

Он сказал это так просто, так по-детски нахально, что она остановилась.

– Ты с ума сошёл?

– Вполне возможно. Но раз уж бумеранг привёл меня именно к тебе через тридцать пять лет… Может, это неспроста? Не для того, чтобы вздохнуть и разойтись. А для того, чтобы наконец сделать то, что не сделали. Хочешь попробовать его вместе? Прямо сейчас?

Он встал, отступил на поляну. Лицо его было серьёзным, почти отчаянным. Анна смотрела на этого седеющего, нелепого мужчину с игрушкой в руках. И вдруг поняла: она боится. Боится не его. Боится, что если они сейчас развернутся и уйдут, этот миф снова засосёт её, как трясина. На всю оставшуюся жизнь. Но если они запустят этот дурацкий бумеранг… Может, он и правда улетит, забрав с собой призраков?

– Ладно, – сказала она, сбрасывая рюкзак. – Давай попробуем. Но если он попадёт мне в голову, я засуду.

3. Полёт.

Они стояли посреди поляны, как два подростка. Олег показывал хват.

– Вот так, кажется. Угол должен быть.

– Ты не знаешь, – констатировала Анна.

– Конечно не знаю! Я же ни разу не кидал!

Они смеялись. Смех был нервным, сбивающим дыхание.

Первый бросок. Бумеранг шлёпнулся в землю в пяти метрах. Второй – закрутился волчком и упал. Третий – едва не зацепил сосну.

– Дай я, – вдруг сказала Анна.

Олег удивлённо передал. Она взвесила его в руке, что-то оценивая. Потом встала в странную, раскрепощённую позу.

– Ты… умеешь? – спросил он.

– Нет. Но я чувствую его баланс. Он же деревянный, живой. Почти.

Она замахнулась и плавно, с неожиданной силой, метнула бумеранг. Он взмыл вверх, описал широкую, красивую дугу, и… застрял в ветвях той самой сосны, что росла рядом с пнём.

Они задрали головы. Бумеранг болтался высоко, недосягаемо.

– Ну вот, – с обречённым смехом сказала Анна. – Прекрасная метафора. Застрял между небом и землёй. Как и мы.

– Стой, – Олег уже карабкался на сосну. Несмотря на возраст и куртку, он ловко ухватился за нижние сучья.

– Ты куда?! Слезай, сломаешь шею!

– Я тогда не долез! – крикнул он сверху, уже подтягиваясь. – На дерево за мячом! Помнишь? Я тоже струсил! Всю жизнь струсил!

Он говорил не ей. Он говорил самому себе. Тому мальчишке. Анна замерла внизу, сердце колотилось где-то в горле. Она видела, как он, ругаясь, карабкается выше, как ветки хлещут его по лицу. Наконец, он дотянулся, сорвал бумеранг, сунул за пазуху и начал спускаться. Спускался он тяжело, дыша на разрыв.