– Плохо дело… плохо… – жаловалась журавлиха, не находя пищи, – одна глина да песок. Ты-то нашел ли что? – спросила она журавлика.

– Был тут лягушонок – все увертывался, да и холодно в воду лезть. Но зато я узнал многое.

– Что такое?

– Лягушонок говорил мне про зиму, говорил, что всем нам будет какая-то «крышка», придет зима, и вода пропадет. Правда это?

– Правда.

– И всем нам будет «крышка?»

– Врал тебе лягушонок. Видит, что глуп ты.

– Азима-то!..

– Ну что ж, что зима!.. Ничего не значит. Это ему зима страшна, а мы – сильные птицы: нам зима не страшна.

– А солнце-то как же? Ведь оно уходит от нас… ночи длиннее стали… – печально сказал журавлик.

– Догоним солнце! – сказал старый журавль.

– Догоним, догоним! – звонко закричали все журавли и захлопали сильными крыльями.

И у журавлика весело стало на сердце, когда услыхал он эти бодрые крики.

«Лягушонок, такая мелкота, зимы не боится… а я… ведь я могу лететь к солнцу, – и будет тепло…» – подумал он.

– Догоним солнце!.. – весело крикнул журавлик и сильными взмахами потянулся за стаей.

Стая летела к знакомому лугу; туман расползался, солнце начинало греть, и воздух вздрагивал от веселого журавлиного крика.

– Курлы-курлы-курлы!.. догоним солнце! к солнцу!.. – гремела песнь журавлей.

Сборы в дорогу

В непроходимом, кочковатом болоте собралась журавлиная стая. Журавли что-то беспокоились, прыгали, кружились, точно плясали вокруг своих гнезд, на кочках, и часто хлопали сильными крыльями.

– Какое веселье у нас сегодня! – сказал журавлик матери. – Почему это?

– Сегодня мы ждем товарищей по пути… Скорее и в дорогу тронемся. Наступают холода. Пора в путь – к теплым водам. Там солнце греет, там высокие травы. Пора за море!

– А что такое море? – спросил журавлик.

И мать стала говорить ему про далекие страны, про теплые моря, громадные реки, поросшие высоким папирусом, раскинувшим над водою разрезные зеленые зонтики, про тучные луга и болота, где много разных птиц собирается и находит себе пищу и кров.

– И ты была там? – с восхищением спрашивает журавлик. – И ты все видела своими глазами?

– Да, – говорила журавлиха, – все видела: и море, и высокие горы, и поля, засеянные вкусным рисом. Там солнце яркое-яркое… и вода теплая… хорошо там!

– Зачем же вы улетели оттуда?

– Привыкли мы так. Весной здесь мы строим гнезда, выводим детей и ждем не дождемся, когда опять наступит пора лететь за море. Теперь время наступило. Смотри-ка! Вон и товарищи наши!..

В воздухе гремели веселые крики: «Курлы-курлы…» Над болотом появилась большая стая журавлей, летевших углом, и медленно опустилась.

Шум увеличивался. Должно быть, журавли сообщали новости, совещались, строили планы, готовились к дальней, опасной дороге.

Да, опасной! Не все долетят до теплого моря: кто заболеет в дороге, кого захватит дождь, смочит крылья, а потом вдруг грянет мороз, – и тогда пропадай; кто попадет под выстрел, кто ослабеет от долгой дороги и отстанет. Но ничто не смущает их. Им нужно солнце, и они летят сквозь тучи, под дождем и ветром, мощно рассекая крыльями воздух, звонко испуская ободряющие крики: «Курлы-курлы». Они солнце догонят!

Весело было журавлику: он не один полетит.

– Как много нас! Как много нас! – шептал он, расправляя крепкие крылья.

– Журочка! – сказал он подруге, – ты никогда не видала моря?

– Никогда. А ты?

– Нет, и я не видал… Вот что, Журочка… давай полетим рядом, будем помогать друг другу. Я буду тебя охранять. Что ты такая грустная?

– Мне жалко нашего гнезда. Оно останется здесь. И болотца мне жалко. Милое, милое болотце!..

Журавлик посмотрел вокруг, и его сердце сжалось: ему вдруг стало жаль и болотца, и гнезда, и тех минувших теплых дней, когда он весело прыгал по кочкам, гонялся за стрекозами и ловил лягушат. Он вспомнил, что здесь он учился летать, падал в воду, без толку хлопая крыльями.

К вечеру прилетела стая. Ночью подлетали еще. Шум и гомон стояли над болотом.

– Как много нас! Как много нас! – шептал, засыпая, журавлик. – Мы, наверное, догоним солнце!

В дорогу

Журавлик проснулся рано. Солнце еще не поднималось из-за дальней каймы лесов. Легкий туман клубился над болотом. Сотни журавлей там и сям стояли на кочках, поджав одну ногу и ощипываясь.

За ночь подлетело много новых стай. Журавлик весело повертывал длинной шейкой и удивлялся.

– Как много нас! – гордо говорил он, чувствуя, что затевается что-то особенное.

Тревожный крик раскатился по болоту. Ему ответили такие же крики. Это кричали старые журавли.

– В дорогу!.. В дорогу!..

Задрожало сердце журавлика.

На самой высокой кочке стоял старый журавль, и его-то пронзительный крик повторили все журавли.

Захлопали крылья, и с одной стороны болота поднялась в воздух журавлиная стая.

Журавлик следил. Стая взвилась высоко-высоко, как будто остановилась в воздухе, вытянулась углом и потянулась ровно и плавно на юг.

«Курлы-курлы-курлы…» – звенело с неба, и оставшиеся на болоте отвечали смелым путешественникам.

– А мы-то когда?

Журавлик вертел головой, переступал с ноги на ногу. Он ждал отца и мать.

– Ну, сейчас и мы в дорогу! – сказал подошедший журавль-отец. – Пора!.. Полетим все, кто жил на этом болоте. Посмотри кругом хорошенько, журавлик… Случится на лето лететь сюда с моря, – меня не будет, – так запомни место. А когда полетим, примечай дорогу, смотри, как реки текут; замечай, где леса, города стоят, где солнце опускается. Помни одно: теперь полетим к солнцу. Ты полетишь за мной, Журочка рядом. Делай то, что и я!..

Снова пронзительно крикнул с высокой кочки старый журавль.

– Теперь наша стая. Раз… два… три!..

Стрелой взвился журавлик, рассекая воздух крепкими крыльями. Радостный крик вырвался из его груди: «Курлы-курлы!..»

Прощай, болото!.. Прощайте, старые гнезда!..

Снова стало жалко ему покинутых мест: жалко стало гнезда, родных кочек, даже лягушонок сделался ему точно родным. Вспомнил журавлик, что этот хитрый лягушонок сидит теперь в темноте, в грязи, в холодной воде. Придет зима, замерзнет вода, – завалится лягушонок в грязь и замрет. А он, журавлик, будет тогда там, на море, в новой стране.

Болотина пропала… Внизу – леса, река вьется в кустах. Вон, в стороне, деревня. Яркая полоса сверкнула в воздухе. Из-за края земли поднималось огромное багровое солнце, и радостным криком встретила его журавлиная стая.

В лесу

Журавлик третий день был в пути. Все шло хорошо. Погода ясная, ветра не было. К ночи стая опускалась в глухих болотах – покормиться и отдохнуть.

Вожак стаи, самый старый журавль, становился с опасного края болота и с высокой кочки зорко смотрел кругом, всегда готовый пронзительным криком предупредить об опасности.

– Теперь, я думаю, скоро прилетим… – сказал журавлик, когда стая опустилась отдыхать в глухом торфяном болоте. – Замечаешь, Журочка, как солнце сильно грело сегодня?

– Да. А как сегодня весело было лететь!.. Внизу я видела большие белые камни, что-то сверкало там, как солнце, и слышался звон.

– Это был большой город. Там живут люди. А мне страшно было что-то. И отец говорил мне, что лететь над городом страшно.

Ночь выдалась холодная, темная. Усталые журавли спали, – кто подвернув голову под крыло и стоя на одной ноге, кто опустившись на кочку. Старый дозорщик-журавль неподвижно стоял с краю, зорко глядел в темноту сентябрьской ночи и слушал.

В воздухе послышался свист. Журавлик насторожился.

– Что это? – спросила, проснувшись, Журочка.

– Это утки пролетели… они тоже летят за солнцем… Спи, Журочка, спи!..

И они заснули.

Туман висел над болотом – густой, холодный. За болотом в лесу слышались плаксивые крики совы. Рассвет приближался.

– В дорогу!.. В дорогу!.. – прокатился тревожный призыв журавля-дозорщика.

Стая проснулась, взвилась, а следом за ней грохнул выстрел.

– Курлы… курлы… курлы!.. – гремели в воздухе тревожные крики.

Что-то ударило журавлика в ногу.

«Что такое? У меня темнеет в глазах», – пробежало в его голове.

Острая, жгучая боль пронизала его; и вдруг он почувствовал, что крылья начинают слабеть.

– Журочка!.. – крикнул он слабым голосом, – Журочка!.. я устал… я не могу лететь!..

А крылья все более и более слабели.

– Журочка!.. – едва слышно крикнул он и стал спускаться к земле.

Тревожный крик загремел в воздухе, стая остановилась и начала опускаться.

А журавлик уже лежал на земле, на лесной поляне, возле болотца. Из раненой ноги его текла кровь, глаза заволакивались перепонкой, грудь трепетала.

Громко кричали журавли, кружились в воздухе, поднимались вверх и снова падали, точно призывали товарища. Но все было тщетно: журавлик не двигался.

Подымалось солнце. Золотом загорелись вершины. Далеко в стороне грянул выстрел.

– В дорогу!.. Скорей! Все в дорогу!.. – тревожно крикнул вожак, и стая потянула на юг.

Прощай море, Журочка, большая река!.. Прощай, горячее солнце!

Наступал вечер. Тени ползли по лесному болотцу. Солнце пропадало за стволами берез.

Журавлик открыл глаза… Никого не было…

– Где же все? Где отец, мать, Журочка?.. – спрашивал он себя. Жгучая боль напомнила все.

Его охватил ужас.

«Смерть… смерть…» – подумал журавлик.

Он вспомнил лето, там… на родных гнездах, родные кочки, отца, мать. Журочку. Он вспомнил горячее солнце.

– А море? А теплые воды?.. Неужели я никогда не увижу их? Неужели смерть?..

Становилось холодно.

– Солнце, солнце!.. – стонал озябший журавлик.

Но солнце уже зашло, начинал надвигаться туман.

– Я не хочу умирать… не хочу… – шептал журавлик. – Я хочу видеть солнце, я хочу видеть море, большую реку с зелеными травами… я хочу видеть Журочку, мать, отца!.. Я догоню их!..

Собрав последние силы, он вспрыгнул на кочку, расправил крылья и поднялся в воздух. Взмах, другой. Вот и край болота. Еще бы один взмах, – и пропала бы лесная поляна, внизу лес, впереди родная стая. Ее можно нагнать на ночлеге. Но мешают лесные вершины.

Силы пропали, журавлик крикнул и опустился.

Смерть… смерть…

Жалобно плакала сова в лесной чаще.

Журавлик не видал, как на поляну вышел лесник с мальчиком.

– Ишь ты… журавель… – сказал лесник. – Смотри-ка, Гришутка! Уморился, знать, с дороги… отстал, горемыка.

– Тятька, да его никак подшибли! Глянь-ка, как нога-то вывернулась.

– Подшибли и то… Экой народ! Диво бы дичь, а то, накося вот, на што позарились.

– Тятька, возьми-ка его, потрожь за голову-то! Может, он не дохлый.

Лесник взял журавлика за клюв и приподнял.

Журавлик открыл глаза, встрепенулся, зашипел от страха и клюнул лесника за палец.

– Ах, ты, гадина, гадина!.. Подыхать собрался, а тоже… клюешься.

– Тятька! Может, она отойдет… а?.. Возьмем в избу ее. Тятька! Возьми… а, тятька!..

– Ладно! Не канючь! Да куда я его на зиму-то уберу? Он зимы пуще смерти боится.

Лесник подумал.

– Разве вот на усадьбу снести!.. Ну, ладно, Гришка, возьмем.

Он захватил журавлика одной рукой за клюв, другой под живот и понес в лесную сторожку.

В лесной сторожке

Когда журавлик открыл глаза, он почувствовал приятную теплоту. Он лежал на печке, в большой корзине с сеном. Нога сильно ныла. С удивлением увидал он на ноге повязку из тряпки, рванул клювом раз, другой; нога еще сильнее заныла. На печке сидел Гришутка и наблюдал.

– Ага, отогрелся… Не сдерешь, брат, не сдерешь! Ишь, старается… во-во… ну-ну, долбани еще… так… так… не любишь!.. устал. Хошь есть-то, а? Только, брат, не клюйся! Или воды хошь?.. Будет тебе и вода.

Гришутка втащил на печь шайку.

– На, лакай! Суй нос-то.