– Замолчите!.. – крикнул журавлик. – Вы скверный, злой кот! Я понял вас! Вы унижаетесь перед хозяевами, чтобы они вас ласкали; вы воруете на кухне мясо… я видел. Вы хотите заставить меня забыть поля и приволье!.. Нет!.. Этого не будет!.. Я не глупый индюк.

– Вы меня не оскорбляйте, нахал! – крикнул индюк, побагровев от гнева. – Как вы смеете?! Вы знаете, кто я, долгоносый болван, деревенщина? Вы знаете, кто я? Я – самая вкусная птица! Меня будут есть и хвалить, а вас, когда издохнете, на помойку выкинут!..

– Ну, как же не дурак! – покатился со смеху Мурзик. – Нашел чем хвастаться: он вкусная птица! Ох, уморил! Ох, уморил!..

Все так и покатились со смеху.

Куры кудахтали: «так-так-так», а петух с разбегу взлетел на сарай и заорал:

– Вот так дурак!..

Сережа видел с крыльца все. Он слышал журавлей, видел, как его журавлик смотрел в небо, рванулся, крикнул и упал. Он бросился к журавлику и обнял его за шейку.

– Бедный мой, милый журавлик! Тебе хочется улететь… я знаю. Но ты не можешь летать далеко… Мне папа говорил, что ты не можешь летать… Ну, залетишь ты в лес, сядешь в болото, и тебя заклюют ястреба.

Мурзику стало досадно. Он спрыгнул с крылечка и стал тереться у ног Сережи.

– Брысь, Мурзик! – крикнул Сережа. – Ты еще оцарапаешь моего журавлика.

Мурзик был оскорблен.

– Так и знал. Наш подхалим ловко действует. Ишь, нарочно заорал, чтобы его поласкали!.. Дурак, а хитрый!.. Ну да ладно, что дальше будет!..

Каждый день новые стаи летели с юга. Каждый день журавлик смотрел в небо и слушал.

Перелет кончился. Лето тянулось скучно. Нового не было.

Позавтракав на кухне, утром ежедневно являлся к колу Мурзик и, развалившись на солнце, начинал разговор. Журавлик не слушал его, прятал голову под крыло и как будто дремал.

– Вы, конечно, можете не слушать, – не унимался Мурзик, – вам это неприятно, но я, как умный, желаю вам добра и обязан наставить вас. Бросьте ваши мечты! Они так же пусты, как голова индюка… да-с! И оставьте эту глупую привычку стоять на одной ноге. Это раздражает.

Калека

Как-то в июле журавлик спал у своего кола. Было жарко. Весь двор дремал после обеда. Стояла ленивая послеполуденная тишина; одни только навозные мухи с гулом носились над помойкой.

– Крра-а… крра-а… – раздалось над головой журавлика.

Пленник вывернул голову и взглянул на крышу сарая. На сарае сидел черный ворон.

– Простите… я потревожил вас. Но я должен был это сделать. Мне давно хотелось поговорить с вами.

– Ах, что вы! Я очень рад… мне так скучно.

– Я – ворон… старый больной ворон. Видите, у меня крыло волочится. Я отлично понимаю ваше положение… я испытал то же.

– Вы… испытали то же?!

– Да. Вот уже три года живу я здесь. Меня подстрелил в лесу здешний повар Архип и принес. Я пережил болезнь, я потерял крыло… – посмотрите, как оно опустилось, – и не мог уже вернуться к своим. Я мучился, не спал, не ел. Меня выпустили наконец. Я доковылял до лесу, бродил один, меня чуть было не заклевали галки, и пришлось идти назад. С тех пор я живу здесь на крыше, иногда ковыляю в поле, смотрю на поля и лес. Тоска прошла… жизнь кончена.

– Я очень рад вам, – сказал журавлик. – Странно, я не замечал вас раньше.

– А я давно видел вас, но не решался заговорить. Притом я не люблю навязываться первому встречному. Долго я изучал вас. Этих-то господ, – он указал на дворик, – я прекрасно знаю. Недаром люди называют нас умными. Я все взвесил, обдумал и говорю вам: бегите… скорей уходите от них. Здесь дружбы, любви не ждите. Чужой вы для них. Одни гордятся своим важным видом и вкусным мясом, как этот глупый индюк; другие вертятся около ног, как этот старый вор Мурзик. Украдкой он душит цыплят, а Архип на меня указывает. О, я их знаю! Бегите, пока вас не засосала эта жизнь!

– Нет, я не поддамся! – сказал журавлик. – Я сильная птица. Я лучше умру.

– Зачем умирать?.. У вас есть выход. Вот скоро осень… ваши журавли полетят на юг. Постарайтесь как-нибудь. Если не улетите теперь, потом будет поздно! Вы отяжелеете… крылья ослабнут, и тогда.

– Добру учите… добру! Нечего сказать! – зашипел Мурзик. – Одного поля ягода. Подбили крыло-то, мало? Калека! Нет, брат, ничего не выйдет, кончено для вас все, так и подохнете здесь!..

Ворон в волнении задергал крылом.

– Я с ворами не разговариваю… Вы – старый плут. Но помните, по-вашему не будет!

Журавлик захлопал крыльями.

– Я вам глубоко благодарен. Полетимте вместе.

– А крыло-то? Нет! Для меня прошла жизнь. Спасайтесь хоть вы и скажите моим, как я терзаюсь.

– Вы сеете раздор! – шипел Мурзик. – Вы устраиваете заговор. Это благодарность за хлеб?!

Ворон понизил голос:

– А вы поберегитесь. Этот вам и горло перекусить может. Он способен на это.

Кто-то кинул на крышу камнем, разговор оборвался, и ворон, ковыляя, перескочил на другое место.

Решительный шаг

Август подходит к концу. Листья желтели, на деревне стучали цепы, скрипели возы по полям. Улетели на юг кукушки, иволги, касатки, перепела, соловьи. Крупная птица начинала собираться в стаи. Скоро полетят и журавли. Солнце отходило к югу, с севера надвигалась осенняя стужа.

Журавлика реже выводили на воздух. Большую часть дня и все ночи проводил он в душной прачечной, тоскливо поглядывая в оконце. Смутное беспокойство охватывало его, когда он следил за быстро-быстро бегущими облаками.

Был темный августовский вечер. Собирался дождь. Журавлик стоял у окна, упершись клювом в стекло.

– Крр-а… кррр-а… – послышалось ему. – Крра! Вы не спите?..

– А! Это вы!.. Нет, не сплю.

– Когда же вы? Сегодня я слышал, что повар Архип собирался крылья обрезать у гусей… заодно и вам хотел подстричь.

– Что?.. Крылья?.. Обрезать крылья! – испугался журавлик.

– Да… от него можно ожидать. Тогда все пропало. Да, кстати… вторые окна на днях вставлять будут. Спешите!..

– Я погиб… погиб…

– Постойте. Попробуйте ударить носом в окно. Может быть, не наложен крючок.

Оставалось последнее средство.

Журавлик ударил клювом, нажал, и старое оконце распахнулось.

Вмиг он очутился на земле. Калека-ворон радостно захлопал крылом.

– Спешите!.. Вот прямо на тот лес, через поле… а там… простор!

– Спасибо! – зашептал журавлик. – Вы спасли меня… вы… вы меня пожалели… один вы!..

– Иначе и быть не могло. Я калека, но я вольная птица!.. Ну, прощайте… крра-а… счастливый путь!.. крр.

Голос его оборвался: волнение перехватило горло.

– А вы. Вы останетесь… с ними.

– Моя песня спета!.. – грустно сказал калека. – Как-нибудь дотяну… скоро и смерть. Ну, скорей… скорей!..

Журавлик расправил крылья, втянул полной грудью свежий воздух и взлетел на сарай.

Темная ночь окутывала все кругом. Едва белела площадка двора, да в господском доме где-то за зелеными шторами горел огонек. Журавлик бросил прощальный взгляд, взмахнул крыльями, крикнул и полетел.

– Курлы… курлы… курлы… – неслось из темноты.

– Крр-а… кра… счастливого пути!.. – кричал ворон.

Мурзик проснулся на печке.

– Какая холодная ночь… – сказал он. – И чего это орет старый калека! Сам не спит и другим не дает.

С этими словами кот завернулся потуже и заснул.

К солнцу

Журавлик летел к лесу. Отвыкшие крылья слабели, но сознание свободы придавало силы. Вот и лес, вот поляна лесная, пора отдохнуть. Журавлик опустился на землю, подвернул ноги и стал ждать рассвета.

Долго тянулась ночь, накрапывал дождь.

Вот начало белеть небо, ясней стали выделяться деревья. Стало светло. Оглянулся журавлик кругом и замер…

Он был на знакомом лесном болоте.

Ясно представилась ему его родная стая, Журочка, выстрел и гибель. Как все это было давно!..

«К солнцу лететь надо», – вспомнил он слова старого журавля.

– Как-нибудь доберусь. Ну, а если погибну, – все же лучше смерть, чем сидеть на цепи. А пока надо убраться в чащу.

Он стал осторожен.

День он провел в зарослях.

Где-то в стороне слышался шум, ауканье.

– Должно быть, меня ищут, – думал он, забиваясь в самую чащу.

День кончился, и он снова выбрался на лесное болотце.

– Завтра в дорогу. Там, у моря, может быть, увижу своих.

Как и в ту роковую ночь, в лесу слышался плач совы.

Он подвернул под крыло голову и забылся.

– Курлы-курлы-курлы.

Журавлик вытянул шею и замер.

Далеко-далеко слышалась серебряная песня.

– Курлы-курлы-курлы, – почти шептало лесное эхо.

Он встрепенулся, вытянулся и слушал. Все громче лились серебряные крики.

С севера летели журавли.

– Они… они… – шептал журавлик.

– Возьмите меня!.. Я ваш… я ваш!.. – закричал он.

Было еще темно, и чудилось, как из темноты надвигается шум. Стая налетала.

– Я ваш!..

Слышно, как рассекают воздух могучие крылья, как режут его серебряные крики.

Громко крикнул вожак, стая стала опускаться ниже, ниже… и опустилась в болоте.

– Я ваш! – звал журавлик. – Возьмите меня!..

Его узнали. Неужели это сон – эта поляна, болото и эта стая родных журавлей? Нет, это действительно была его родная стая.

– Да, он наш! – крикнул вожак. – Он полетит с нами.

Стая шумела, кричала, хлопала крыльями.

– Я ваш… я опять ваш…

Сердце колотилось в груди журавлика. Он всматривался в родную стаю.

– А отец? Мать?.. Где они?.. Где Журочка?

Вон журавлиха стоит и грустно смотрит. Черное пятно на правом крыле.

«Она… она. Журочка.»

– Журочка!.. Ты… ты не узнала меня?

Он бросился к ней, положил на спину ей свою шейку и замер.

– Журавлик! Ты жив… ты наш… опять наш! Я ждала тебя… я знала… я чуяла, что увижу тебя. Нет, я не забыла тебя.

– А отец? Мать?

– Их убили… там… на севере, нынешним летом. Не плачь, милый. Горе прошло… впереди счастье.

– Одна ты осталась у меня… одна… – шептал журавлик. – Я буду с тобой всегда… всегда. Наконец-то увижу я море, высокие горы, горячее солнце!

И они заснули. Наступал рассвет.

– В дорогу! – крикнул старый журавль. – В дорогу!

«Курлы… курлы… курлы…», – загремело в воздухе, и лесное эхо покатилось по перелескам.

Лес уходил. Вот внизу показались постройки, дом на горе, сараи, двор… На дворе знакомый кол с цепью. На сарае сидел калека ворон.

– Смотри, Журочка! Вот где я жил.

«Курлы-курлы!..» – громко крикнул журавлик. Калека ворон поднял голову.

– Крр-а-а… кра-а… Счастливого пути!.. Кра-а…

Дом остался далеко позади. Впереди желтели леса, зеленели поля озими, свинцовые реки катили мутные осенние воды. Солнце выглянуло из тучи.

– Вот оно, солнце! Дорогое солнце! – крикнул журавлик.

– К солнцу! К солнцу! – гремела журавлиная стая. – Догоним солнце, догоним! Курлы… курлы…

1907

Мой Марс

I

Взгляните на ананас! Какой шишковатый Ах и толстокожий! А под бугроватой корой его прячется душистая золотистая мякоть. А гранат! Его кожура крепка, как подошва, как старая усохшая резина. А внутри притаились крупные розовые слезы, эти мягкие хрусталики – его сочные зерна.

Вот на окне скромно прижался в уголок неуклюжий кактус, колючий, толстокожий. Стоит ненужный и угрюмый, как еж.

И сколько лет стоит так, ненужный. И вдруг ночью, на восходе солнца, вспыхивает в нем огненная звезда, огромная, нежная, как исполинский цветок золотой розы.

Улыбнулся угрюмый еж и улыбнулся-то на какой-нибудь час.

И долго помнится эта поражающая улыбка. Эти суровые покрышки, угрюмые лица, нахмуренные брови!

Вот угрюмый господин сидит на бульваре, читает газету и через пенсне строго поглядывает на вас.