Леди Джервилль обменялась весёлым взглядом с Уимарком, своим супругом, который как раз отвлёкся от беседы с лордом Стротоном и успел услышать последние слова Паэна.

– Всё в порядке, мальчик, – заверил сына лорд Уимарк. – Несомненно, девушка задерживается, потому что… гм, прихорашивается и всё такое. Обычные женские штучки. Женщины всегда приходят последними, – продолжал уверять он. Потом, заметив, как супруга с неудовольствием щурит глаза, он кашлянул и послал сконфуженный взгляд в её сторону, извиняясь за клевету в адрес всего женского пола. – Во всяком случае, не стоит поднимать шум. Это всё предсвадебное волнение, о котором я тебя предупреждал. Оно играет с тобой злую шутку, только и всего.

Свои слова он подкрепил, по его разумению, дружеским, ободряющим тычком. Вот только от этого тычка его верзила-сын едва не свалился кубарем со скамьи. Впрочем, Паэн, привычный к ласковым тумакам любящего отца, успел схватиться за край стола; не то опозорился бы перед будущей родней, повалившись на устланный тростником пол.

С ворчанием усевшись на место, Паэн подцепил кусок сыру и стал жевать, но мысли его были далеко. Он не сводил взгляда со ступеней лестницы, ожидая, что невеста вот-вот спустится к ним. Паэн знал, что отец прав и что он просто нервничает, да только не понимал почему. Им вдруг овладело беспокойство, хотя по дороге сюда он был уверен в себе, как всегда. Да было бы из-за чего волноваться! Он просто хотел забрать свою невесту и сделать её своей женой.

Разумеется, опыт был для него нов, но ведь это почти то же самое, что нанять нового пажа – кстати, ещё и это предстояло ему сделать на обратном пути домой. Паэн собирался жениться, потом провести несколько дней в Стротоне, а затем выехать назад в Джервилль, по пути сделав остановку, чтобы забрать нового пажа. Проще простого. Не из-за чего дёргаться.

По крайней мере, так он думал вчера, по пути сюда. Но уже сегодняшним утром Паэн переменил своё мнение. Его вдруг осенило, что жена и паж – это немножко разное. В конце концов, с пажом не нужно ложиться в одну постель. Не придётся и делить с пажом всю свою жизнь, какой бы долгой и счастливой – или несчастливой, это уж как повезёт – она ни оказалась. А ещё он всегда может отослать пажа восвояси, ежели тот вызовет его неудовольствие. К несчастью, от жены так просто не избавишься, даже если она обернется мегерой.

И самое главное, он даже не видел ещё своей невесты. Похоже, она решила его избегать. Паэн не мог отогнать мысли о том, что это недобрый знак.

– Выдохните ещё немного, миледи.

– Рунильда, я не могу. Больше не получается. – Авелин выдавила эти слова с последним воздухом из лёгких, а потом вынуждена была перевести дух, чтобы спросить: – Дело-то движется?

Служанка замялась, и это говорило яснее всяких слов. Авелин тяжело вздохнула, признавая поражение.

– Бесполезно, Рунильда. Я не смогу натянуть это платье, и мы обе это знаем. Кроме того, даже если я его всё-таки напялю, швы наверняка треснут, едва ты закончишь застёгивать крючки.

– Это я виновата, миледи. Не следовало ушивать его так сильно. – Рунильда обошла Авелин и с горестным видом встала перед нею.

– Это не твоя вина, я сама тебе приказала. – Авелин уныло опустилась на краешек кровати, прикидывая возможности. А таковых было немного. Она не сбросила два стоуна за эти две недели. На самом деле, вопреки твёрдому решению и отчаянным стараниям, Авелин, кажется, даже набрала фунт или два. Чудесное голубое платье, над которым они с Рунильдой трудились не покладая рук, теперь было ей мало.

Оставалось радоваться, что ей больше не нужно изображать черничину-переростка в день собственной свадьбы. К несчастью, теперь придется выбирать между огромной вишней или кучей…

– Может быть, мы сможем выпустить швы, – неуверенно предложила Рунильда, но Авелин понимала, что это невозможно. Она же сама настояла, чтобы ткань обрезали, надеясь, что это укрепит её в стремлении похудеть. Вот дура.

Почему она не догадалась примерить платье раньше! Тогда можно было бы что-то предпринять. Но она его не примерила. С подготовкой к свадьбе и приёму гостей оказалось столько хлопот, что она не вспомнила ни о платье, ни о том, что просила Рунильду его ушить. Идиотка.

Однако хватит предаваться унынию и жалеть себя! Авелин встала и начала выпутываться из платья.

– Значит, всё-таки придётся надевать красное. То, которое я почти не носила.

О том, почему она его старалась не надевать, Авелин не хотелось и думать. Не хватало ещё злиться из-за этого злосчастного красного, от которого её лицо казалось лихорадочно-румяным. К счастью, Рунильде достало такта не упоминать сей факт, и она просто пробормотала с убитым видом:

– Ох, миледи…

Уловив дрожащую нотку в голосе юной служанки, Авелин расправила плечи.

– Слушай, Рунильда. Никаких слёз, не то я сама расплачусь.

Авелин отвернулась, чтобы не видеть трагическую мину на лице служанки. Она преисполнилась решимости вытерпеть несчастье с достоинством и уверенностью в себе. Она не станет плакать. Даже если лорд Джервилль отвергнет её с первого взгляда, она будет держать голову высоко, с невозмутимым видом и полным спокойствием.

Авелин подошла к сундуку и стала перебирать его содержимое, пока не обнаружила искомое красное платье. Коснулась мягкой ткани и скривила губы. Когда бродячий торговец извлёк ткань из своего фургона, ей показалось, что она никогда не видела ничего красивее. Авелин представила, как прохладная ткань, скроенная очень просто, станет обтекать её тело ласкающими волнами. Разумеется, она представляла себя стройной и хорошенькой в этом платье – образ, который не покидал её головы даже тогда, когда платье было готово. Примерив его, Авелин казалась себе настоящей красавицей… пока не спустилась вниз к ужину.

Хьюго, Стациус и Юнис быстро открыли ей глаза. Их едкие замечания и жестокие слова на кусочки покромсали и её гордость, и радость от обновки, заставив почувствовать себя толстой и неуклюжей. Именно Юнис заметила, что цвет платья нелестно сказывается на цвете её лица. Хьюго рассмеялся и заявил, что лично он этого не заметил, потому что в этом платье она уж очень смахивала на огромную вишню.

Авелин больше не надевала его ни разу. Вот почему платье было как новенькое.

Остаётся лишь надеяться, что Паэн Джервилль имеет слабость к вишням, подумала она с некоторой самоиронией, вынимая платье из сундука и резко встряхивая его.

Почти все её платья – в том числе и это – уже были сложены, чтобы ехать в Джервилль. Авелин кисло поморщилась, разглядывая смятую ткань, затем мысленно пожала плечами. Не всё ли равно: никто не заметит этих складок на её необъятной талии.

Она пыталась не думать о том, какое отвращение ей внушало это одеяние. Рунильда едва успела застегнуть на ней платье, как дверь спальни отворилась.

– Авелин! – воскликнула мать. – Чем ты занимаешься? Ты до сих пор даже не оделась! Паэну не терпится увидеться с тобой до свадьбы.

– А какой он? – спросила Авелин, когда мать поспешила к ней. Джервилли должны были приехать в Стротон ещё накануне, с утра пораньше, чтобы Паэн и Авелин успели хотя бы познакомиться. Однако день прошёл, а наречённый и его свита так и не появились. Почти все гости успели прибыть и разместиться в замке, прежде чем явился гонец и сообщил, что с одним из фургонов Джервиллей случилась неприятность, что привело к задержке. Когда они наконец прибыли в Стротон, Авелин уже легла спать.

Если начистоту, Авелин была даже рада, что новые родственники припозднились и ей не пришлось предстать перед женихом. Последние две недели Авелин только и делала, что переживала из-за ядовитых слов кузенов, будто Паэн отвергнет её, как только увидит. И каждый раз внутренне содрогалась, представляя себе эту сцену.

– Он очень мил, – заверила её мать. – Он даже напоминает мне твоего отца, когда тот был моложе. Ну, полно. Мы должны надеть на тебя голубое платье.

Авелин заставила себя улыбнуться.

– Я решила надеть красное.

– Что? – Леди Стротон застыла, с потрясённым видом разглядывая дочь. – Нет! Но почему? Тебе так идёт голубое, а это платье все помялось! – Она сжала губы и покачала головой. – Нет. Ты должна надеть голубое.

– Оно мне мало, – призналась Авелин, когда мать, подняв платье, шагнула к ней.

– Ничего подобного. Всего две недели назад я видела тебя в нём. Оно прекрасно сидело. Ты была в нём такой хорошенькой.

При этом замечании лицо Авелин невольно выразило сомнение, однако она просто призналась с грустным видом:

– Я велела Рунильде его ушить и обрезать излишки ткани. Я надеялась, что к свадьбе похудею, но…

– Ох, Авелин! – Леди Стротон огорчённо опустила руки, и чудесное платье в её руках теперь подметало пол, крытый тростниковой соломой.

Сгорая от стыда, Авелин хотела было отвернуться, но мать поймала её за руку и заключила в объятия.

– Ох, Авелин, как бы я хотела, чтобы ты перестала переживать из-за фигуры. Ты красива такой, какая есть. Зачем так страдать?

– Потому что я жирная корова, мама, и мне это не нравится!

К её изумлению, матушка сквозь зубы выругалась. Когда она отстранилась, её глаза горели от злости, а губы были неодобрительно поджаты.

– Мне следует отослать подальше эту Юнис с Хьюго и Стациусом. Право же! Я знаю, что это их проделки. Эта троица… – Она вдруг замолчала, на её лице было написано смятение. Но потом она успокоилась и покачала головой. – Выбрось из головы, Авелин. Никакая ты не корова. У тебя приятно округлые формы. Мужчинам такие и нравятся.

Авелин фыркнула, но мать не обратила на это никакого внимания.

– Красное надевать нельзя. Оно слишком мятое. – Леди Стротон осмотрела платье, которое сжимала в руках. – Я кое-что придумала. Только нам нужно действовать быстро. Все готовы идти в церковь, ждут только тебя. Снимай красное, – приказала она и повернулась к Рунильде. – Иди и приведи Гуннору. Скажи ей, пусть разыщет тот белый лён, который мы купили у бродячего торговца, и скорее идёт сюда.

– Матушка, что ты задумала? – взволнованно спросила Авелин, освобождаясь от красного платья.

– Сейчас мы тебя перетянем, – решительно возвестила мать.

Авелин сделала большие глаза.

– Перетянем? – спросила она с недоверием.

– Именно. Если нельзя переделать платье, чтобы оно было по фигуре, мы переделаем фигуру, чтобы она влезла в платье!

– О боже, – выдохнула Авелин. Затея внушала ей опасения.

Через несколько минут она поняла, что опасения были не напрасны. Пришлось что было сил цепляться за Рунильду, чтобы устоять на ногах, пока за её спиной мать с Гуннорой деловито трудились, затягивая, дёргая и стискивая.

– Сколько еще, матушка? И так ужасно туго! – прохрипела Авелин, впиваясь пальцами в плечи Рунильды. Служанка улыбнулась ей – встревоженно и вместе с тем ободряюще, а потом попыталась заглянуть за спину хозяйки, чтобы увидеть, как справляются леди Стротон с Гуннорой. Авелин и смотреть не надо было. Она всё чувствовала. Ей обмотали талию льняной тканью, затягивая всё туже с каждым оборотом… туже… ещё туже.

– Я знаю, что тебе неудобно, но потерпеть-то надо чуть-чуть, – увещевала мать, одновременно приказывая служанке. – Туже, Гуннора! Мы уже почти у цели!

Когда талию сжало до невозможности, Авелин застонала. Она могла поклясться, что обматывающая её ткань буквально вытолкнула все внутренности вверх, к самому горлу. К несчастью, это место вверху уже было занято лёгкими. Стало ужасно трудно дышать. Авелин едва не лишилась чувств от радости, когда услышала, как мать возвестила:

– Вот так! Готово! Теперь только завязать.

– Миледи, как же мы это завяжем? Будет торчать узел.

– Ах да, разумеется. Тогда, полагаю, придётся сшивать. – Она вздохнула. – Послушай. Я буду держать, а ты зашивай. Только побыстрее, Гуннора, ради всего святого. Мои руки сейчас занемеют. Боюсь, долго мне не удержать.