Первое же воспоминание отозвалось болью, Ляна не смогла сдержать горестного стона – прояснившееся после долгого затмения сознание подсказало, что все ее видения могли быть просто алкогольным бредом. И Георг тоже. Он не мог ее ни о чем просить, потому что его больше нет. У нее теперь никого нет, ни одной родной души, ни кровиночки, ни близкого человека. И искать ее никто не будет, никто не хватится – пропала и пропала.

«Как же я здесь оказалась?» – вновь задалась вопросом Ляна, понимая, что ответа не будет.

Она заметила на столе полиэтиленовый пакет с крошками внутри, торопливо вытряхнула их на раскрытую ладонь. «Пряники? Или печенье? Кто их съел, я? А кто принес и оставил?» – силилась вспомнить она, но увы, тщетно.

Ляна встала и побрела к выходу. Не заметив порожка, споткнулась и едва успела ухватиться за косяк. Дверь в сени открылась легко, Ляна было обрадовалась, решив, что еще несколько шагов, и выйдет на свежий воздух. Но входная дверь в дом ее слабому напору не поддалась. Она дергала за металлическую ручку пока хватало сил, потом вернулась в комнату. Оставался один путь на волю – через это небольшое окошко. Разбить стекла ножками табурета она смогла без труда, но нужно было найти инструмент, чтобы перепилить у оснований крестовину деревянной рамы.

Она не нашла ничего, кроме алюминиевых миски и ложки и кухонного ножа с обломанным острым концом. Им и стала крошить прогнившее дерево. Делая перерывы на отдых, отлеживалась на влажном матрасе и снова принималась ковырять раму. В какой-то момент Ляна решила, что ничего не получится, она скорее умрет от голода и жажды, вот уже не слушаются пальцы, и нож то и дело выскальзывает из руки. Она бросила его на подоконник и со злостью шарахнула кулаком по крестовине – а та вдруг зашаталась. Ляна раскачивала ее, ухватив за середину, дерево крошилось, наконец, крестовина осталась у нее в руках.

Она выбралась наружу и вдохнула полной грудью. Пахло прелой травой и хвоей. Запах был знаком с детства, так пахло на даче, когда она утром открывала настежь окно спальни. Этот резкий дух отсыревшего за ночь земляного покрова врывался в теплое, натопленное с вечера, помещение. В их дачном поселке всегда было прохладно, даже в знойный летний полдень. И влажно от близости воды – в нескольких метрах от дома находилось Агатовое озеро. Озеро с дурной славой, которое местные называли Озером грешников.

Ляна осмотрелась вокруг: никаких признаков еще какого-либо жилья. Не было ни колодца, ни сараюшки, ни даже лавки у завалинки. «Как тут жили-то без воды? Если охотничья избушка, должны бы быть какие-то запасы, бочка с дождевой водой, например. Не тащат же охотники с собой в лес пятилитровые баклажки!» – удивилась Ляна. Она обошла дом, продираясь сквозь кусты, но напрасно. Никаких емкостей. Уже на подходе к двери споткнулась и упала, больно ударившись коленом обо что-то твердое, выступающее из земли. Это было металлическое кольцо, вделанное в деревянную крышку люка. Она потянула за него, решив, что обнаружила погреб.

Резкий тошнотворный запах заставил ее резво отползти в сторону. Она жадно втянула в себя свежий воздух. «Что там? Протухшее мясо? Умершее животное?» – гадала Ляна, пытаясь унять вдруг часто забившееся сердце.

Она прислонилась к стволу дерева и закрыла глаза.

«Помоги…» – снова услышала она разноголосый хор.

Ляна приподняла веки и закричала. Видение повторилось. Все пятеро стояли в ряд совсем рядом с ней: старик, двое мужчин, подросток и женщина. На худых телах не было ничего, кроме истлевших лохмотьев.

* * *

Юля только вчера узнала, что в отдел после ранения на СВО возвращается майор Сотник. До этого дня она о нем слышала не один раз от Страхова, который считал майора чуть ли не лучшим следователем в комитете.

Страхов мог и преувеличить, он казался Юле болтуном, к тому же так откровенно и часто подкатывал к Юле, что ей удалось отшить его, только сказав, что у нее есть с кем спать. «Я сплю с Полканом. И еще я – однолюбка», – серьезно сообщила она старшему лейтенанту. В мыслях она в этот момент представляла огромного плюшевого пса Полкана, последний подарок отца. Но у Артема после ее заявления вдруг вытянулось лицо, он торопливо убрал руку с ее плеча. Позже она сообразила, чего он так испугался – «Полканом» за глаза подчиненные называли полковника Рожнова.

Страхов с тех пор хотя и присаживался в столовой к ней за стол, но говорил все больше о делах. И почти каждый раз добавлял, что вот, мол, Сотник бы… да за три дня закончил дело, а они без него вот возятся неделю. Классный следак, и мужик тоже. Скорее бы вернулся.

Юля дома однажды так и сказала, что был в отделе такой легендарный Сотник, ушел на СВО, все ждут. А мать вдруг побледнела, на лбу бисеринки влаги выступили, за сердце схватилась.

Когда мать пришла в себя, Юля выспросила у нее все. Вот тогда и узнала, что Сотник – ее первая любовь, безответная и… до сих пор. А отец Юли – просто замечательный человек, земля ему пухом. Его матушка тоже любила, но эта любовь… другая.

Лет с тринадцати, начитавшись разной религиозной, научной и оккультной литературы, Юля сделала вывод, что у каждого человека на земле есть талант, дарованный сверхразумом. Старики называют этот мощный компьютер Богом. Юля была уверена, как ни назови, постичь этот гениальный мозг невозможно. А Библия написана людьми – тем слоем власти, которому это было выгодно. Цель одна – управлять человеческим стадом, чтобы не разбрелось и работало на благо избранным. Власть имеет тот, кто ближе подберется к этому мощному источнику информации. Нужно многому учиться, не только в школе, и быть активной. И она начала по шажочку двигаться к цели, которую себе поставила – стать если не первым лицом в государстве (женщина же!), так хотя бы быть рядом с ним, в аппарате. То есть, быть полезной тому, в чьих руках власть.

Вот такую теорию Юля вывела логически.

А потом познакомилась с человеком, который простыми словами объяснил ей суть мироздания. И оказалось, что путь к сверхмощному разуму, то есть, к Богу, совсем другой. И название у этого пути есть – любовь. Юля поначалу не поверила, у нее произошел, как сейчас говорят, «взрыв мозга». Выкинув в помойку все книги на религиозную тему, оставила только Библию. И то лишь потому, что это издание в кожаном переплете принадлежало еще прабабке, то есть было ценным букинистическим экземпляром. Находясь в полном мысленном раздрае, она стала обходить храм, где встретила этого человека, стороной – по соседней улице. Учеба стала не в радость, потому что оказалось, что цель: приблизится к земной власти – смешна. Она, отличница, скатилась на слабые тройки, заставить себя учиться просто так, без цели, не смогла. В конце концов, попав однажды в компанию старшеклассников, впервые попробовала крепкий алкоголь.

Родители мешали ей, в основном – мать, отца почти никогда не бывало дома. Однажды, после очередной стычки получив от матери пощечину, Юля сбежала из дома.

Ей было четырнадцать, ни подруг, ни близких родственников. Куда податься, Юля не представляла. Путь был один – на хату, где она зависала со своей компанией. Она уже почти дошла до нужного дома, но неожиданно для себя свернула на соседнюю улицу.

Юля целенаправленно шла к Храму «Всех Святых», где ее, как оказалось, ждали…

Сейчас Юля смотрела Сотнику вслед и недоумевала – что мать, красавица, нашла в этом майоре? Нет, он не урод, конечно, в школьные годы наверняка считался, как говорят в народе, первым парнем на деревне. Сейчас майор как-то поистрепался. Или, скорее, состарился? Что, впрочем, совсем не удивительно на такой работе. Плюс участие в боевых действиях. Спору нет, мужественность налицо. Фигура такая мощная, ручищи. Но этого же мало! Чтобы страдать по такому обыкновенному мужику всю жизнь, нужно разглядеть в нем что-то такое… незаурядное. Значит, маме это удалось. А вот Сотник на ее девичьи чувства не ответил. Да и не виделись они с давних школьных лет.

Юле разозлиться бы на мать, но она смогла ее понять. Не мы выбираем, кого любить. Можно бесконечно в мыслях быть рядом с любимым и знать, что никогда вместе им не быть. Что он вернется с войны, но не к ней, а к жене и детям, которых у него четверо. Он почти вдвое старше, на сотни лет мудрее, и он – священник. Отец Арсений, с которым она знакома уже десять лет, с тех пор, когда металась в подростковых крайностях – от алкогольной зависимости до религиозного фанатизма, от ненависти к родителям (произвели же на свет уродку!) до глубокой благодарности и любви к ним. И любви ко всем людям. Той сдержанной спокойной любви, которую открыл в ней отец Арсений.

Год назад он отпевал Юлиного отца, потом долго говорил с ней, чтобы осознала потерю и отпустила его душу. Но на прощании лишь слегка поклонился ее матери. И тут же отошел к небольшой группе сослуживцев отца. К тем, кто был рядом с ним в том бою и выжил.

А через неделю отец Арсений сам пошел в военкомат.

Юля, когда прощалась с ним, рыдала в голос. Умоляла, грозила, упрекала. Но Арсений только тихо гладил ее руку. Она вышла из храма злая и обессиленная. У ворот обернулась – он стоял на крыльце и обнимал жену. Они оба смотрели ей вслед.

Тогда она окончательно поняла, что он ее, Юлию, любит. Болит у него за нее душа, страдает вместе с ней, готов отдать там за нее жизнь, но… как и за любого другого человека. Сестра она ему перед Богом, а не любимая женщина. А жена у него одна – Вера. Мать его детей.

Отец Арсений был необычным священником. Неправильным. Насильно в Храм не тащил, наказанием господним не стращал, каяться не призывал. Это от него она услышала впервые, что Храм открыт только для тех, кто пришел к вере осознанно. Что такой верующий и молитву понимает, буквально каждое ее слово. И просто так повторять, как попугай, не станет. И святые на иконах для таких верующих – живые. Приходят эти люди в Храм, как в дом родной. За помощью либо поделиться радостью или бедой. А еще поблагодарить господа за милость. Для остальных Храм только здание, где находятся иконы.

Он запрещал продавать свечи в Храме. Лавка была недалеко от ворот. «Когда человек идет в гости в чей-то дом, он несет подарок. Возьми свечу по пути, ты потом сам поймешь, за кого ее поставить. Это и будет подарком Богу – свеча и твоя молитва за ближнего. А в Храме не торгуют», – объяснял он. И крестил младенцев отец Арсений только после долгой беседы с родителями и будущими крестными. Угощал чаем и говорил, говорил. Многие уходили после и не возвращались. «Как так? Ребенок без защиты остался?» – спрашивала Юля. «Значит, помыслы родителей не чисты. Ничего, образумятся. А с ложью в душе крестить свое чадо нельзя, это все равно, что толкнуть его на кривую дорожку. Свою жизнь пойми, себя прости искренне, потом уж с чистой душой приходи с ребенком. Он сам-то еще несмыслёныш – что вложишь своими молитвами, то и получит», – отвечал он.

«Ты идешь на войну убивать! Смертный грех!» – упрекнула она при прощании. Думала – вот он, аргумент! Не убий! Сейчас одумается! «Я иду не для того, чтобы убивать, но если доведется взять оружие, что же… за веру и отечество – возьму. Я мужчина, Юля, а потом уже – священник. Я должен. Это – моя правда. Мне с ней перед судом Божьим придется предстать», – ответил Арсений спокойно. А она уже лила злые слезы, не принимая эту правду.

Юля думала, что будет ненавидеть Веру. За то, что она, жена, отпустила. Но вышло наоборот – однажды пришла к ней, та обняла ее, поплакали вместе и – за дела. Детишки, свои и чужие, воскресная школа, порядок в Храме – все на этой женщине. И опека над новым, совсем молодым неопытным батюшкой – первый приход у него.

Теперь Юля после службы в Следственном комитете частенько идет в Храм на помощь Вере.