Меня лично впечатлила «демоническая личность». Ленина в последнее время как только не называли, но услышать такое из уст бывшего партийного идеолога и преподавателя научного коммунизма дорогого стоит. Видимо, пятнадцать лет уединенных размышлений на даче не прошли даром.

Чтобы немного унять страсти, я вставил:

– Вторяки отмучиваете.

– Что? – не поняли дядя с Алексеем.

– Завариваете уже спитой чай. Просто в определенных кругах, где не принято употребление столь высокоумных слов, как суррогат и прочее, так говорят о тех, кто вынужден использовать что-либо выброшенное другими за ненадобностью.

Алексей посмотрел на меня с уважением, явно догадавшись, о каких «определенных кругах» идет речь. Теперь наверняка ввернет это выражение где-нибудь в беседе со знакомыми. Блатной жаргон сейчас в моде. А в дяде Боре проснулся педагог:

– Ох, говорил я тебе, Леонид, иди в московское училище. Не послушал ты меня.

Здесь я вынужден объяснить смысл этих слов. После окончания школы романтические мечты понесли меня в пограничное училище. Для генеральского сынка вполне нормальное дело. Дядя Боря, считавший себя обязанным после смерти моего отца заботиться обо мне, стал всячески содействовать моему поступлению в московское училище, благо там было немало довольно заманчивых специальностей, вроде дипломатического курьера или переводчика-референта. Я же избрал Алма-Ату. Романтически настроенного юношу, влюбленного в Эркюля Пуаро, больше привлекли слова «розыскная работа». Эта дорога и привела меня в конечном итоге во внутренние войска, где я занимался отловом бежавших преступников.

Действительность оказалась намного циничней романтических представлений юности. Служба была тяжелой, неблагодарной и карьерно абсолютно бесперспективной. Я так и не выслужился выше капитана. Не помогли даже годы, проведенные в Афганистане и горячих точках. А вот общение с преступным миром не прошло даром. Нередко меня принимают за человека «сиделого», что в наше время даже престижно.

Да еще, когда я слонялся без работы, бывший подопечный устроил меня в службу безопасности одного банка в Самаре. Зря старался. Я все равно не пришелся ко двору в мире, где так тяжело отличить белое от черного.

Поэтому определенная правда в дядином упреке была. Послушай я его тогда, глядишь, и сидел бы сейчас в какой-нибудь думе или совете директоров. Хотя, что касается блатного жаргона, то, я думаю, он излишне щепетилен. Столь любимое политиками и журналистами словечко «беспредел» тоже пришло в нашу речь не из Академии наук.

Тем не менее моя профессия научила умению работать с информацией. Я спросил:

– А кто построил этот храм?

Дядя Боря обрадовался, что заинтересовал даже такого солдафона, как я:

– Неизвестно. Он был построен в имении помещика Киндякова предположительно в восьмидесятых годах восемнадцатого века и простоял до двадцатых годов теперь уже прошлого столетия, пережив Октябрьскую революцию.

Раньше дядя Боря говорил только «Великая Октябрьская». Прогресс. Тем временем именинник удалился в другую комнату и вернулся с небольшой фотографией.

– Вот этот храм. Его последней хозяйкой была некая британская подданная Перси-Френч.

Хмель вылетел у меня из головы. Я выхватил у дяди из рук фотографию и стал рассматривать. Качество у нее было неважное. Какие-то колонны, статуя на крыше, ничего особенного. Разве что название. Масонский храм. Да еще единственный в мире. И имя последней хозяйки. Перси-Френч. Я не впервые слышал эту фамилию.

За окном шел дождь со снегом. Сильный ветер подхватывал ледяные капли и со стуком швырял в окно, с воем раскачивал в ночном мраке обледенелые ветки деревьев. Весь мир спал. Мне почему-то ни с того ни с сего вдруг вспомнилось, что вот в такую же холодную мартовскую ночь замерз Иудушка Головлев, литературный герой, призванный, по замыслу наших прежних идеологов, олицетворять духовную кончину праздного и исторически изжившего себя российского дворянства. На самом деле, наверное, все было намного проще. Все эти помещики, господа и баре просто стали ненужными в нарождающемся царстве чистогана. Тех, кто так и не смог грянуть топором по дедовским вишневым садам, ждало медленное выдавливание на обочину жизни, пока освободившиеся массы не вычеркнули уцелевших из жизни вообще.

Может, вот так же, как я сейчас, лежал холодной мартовской ночью в теплой постели, где-то в забытом богом старом доме, какой-нибудь отставной капитан и думал о безрадостной участи, которую уготовило ему будущее. Прозябание на нищенскую пенсию и никому не интересные рассказы о своих былых заслугах. А позади целая жизнь. Бурная, яркая, богатая событиями. Жизнь, в которой всегда было место подвигу. У того далекого отставного капитана, наверное, была еще и любовь. Настоящая, в старинном парке с цветущими липами. Балы, дуэли, кони, несущиеся по вечерней дороге, и псовая охота в предрассветном осеннем поле. Другой мир, далекий и таинственный, как горящая в ночном небе звезда.

Вот оттуда, из этого исчезнувшего мира, и долетело до меня удивительное имя, похожее на эльфийскую песню из древнего кельтского сказания. Перси-Френч.

Это было четырнадцать лет назад, на самом стыке эпох. Корабль под названием Советский Союз разнесло в щепки о рифы истории, и миллионы его пассажиров судорожно цеплялись за обломки или пытались самостоятельно выплыть из житейских водоворотов. Меня кораблекрушение выбросило на берег Волги в маленький городок Сызрань. По иронии судьбы этот железнодорожный узел находится как раз там, где стальная магистраль, берущая свое начало в недрах Средней Азии, разбивается на пять потоков, разбегающихся по всей России. Самая удачная точка, чтобы остановиться и оглядеться.

Сызрань была очень милым провинциальным местечком, в котором вселенские бури воспринимались, как ветер в лесу – где-то вверху шумит и иногда шишки падают. А внизу тихо. Красивые старинные дома на холмах, огромный собор и даже остатки средневекового кремля придавали Сызрани вид надежной гавани, укрытой от житейских штормов.

Мне понравилось. Тем более что я попал туда в августе, а это в Сызрани самая благодатная пора: время созревания помидоров. Как ни странно, этот приволжский городок славился не рыбой, как можно было подумать, а именно необычайно вкусными помидорами. То ли климат здесь какой-то особенный, то ли еще что. Прибавьте к этому обилие садов, захватывающие виды с высоких берегов на волжские просторы, и вы поймете, что такое Сызрань.

В таком богоспасаемом местечке я и околачивался ранней осенью 1992 года в поисках работы. Сейчас я думаю, что, не приди мне тогда в голову мысль зайти в редакцию местной газеты «Красный Октябрь» к приятелю журналисту, я так никогда ничего и не узнал бы о сокровищах усадьбы Перси-Френч.

В то уже далекое время провинциальная журналистика еще не пришла в плачевное состояние, в котором она обретается ныне. Она и тогда была продажна, но это была дорогая содержанка, знавшая себе цену. Теперь ей приходится бегать по обочине дороги, предлагая свои услуги любому желающему. Тогда журналисты были особами информированными и влиятельными, а именно в помощи таковых я и нуждался.

Прежняя профессия научила быстро сходиться с людьми. В Сызрани выпускали очень приличную водку, а что более способствует поиску родственной души, чем беседа под рюмочку? Благо в закуске в виде прекрасных сызранских помидоров недостатка не было.

Во время обеденного перерыва в залитом сентябрьским солнцем обшарпанном кабинете его хозяин и рассказал мне о странном телефонном звонке.

Звонил один дед и поведал, что знает, где зарыт клад. Подробности, как водится, при личной встрече. В гости приглашал.

– Может, сходим? – предложил Саша. Так звали хозяина кабинета.

Историй про клады я на своем веку наслушался немало. То ли характер моей работы этому способствовал, то ли еще что. Я слышал их в Афганистане и Таджикистане, на Памире, в Фергане, на берегах Иссык-Куля и среди песков пустыни. Если бы я отрыл хотя бы десятую часть этих сокровищ, то уже давно стал обладателем напитка вечной молодости, любовного эликсира, пяти-шести мешков алмазов и рубинов. Количество же принадлежавшего мне золота и серебра просто подорвало бы всю мировую финансовую систему. Увы, заниматься кладами мне было недосуг, как, впрочем, и тем, кто о них рассказывал. По какой-то странной прихоти судьбы все обладатели тайны несметных сокровищ были, как на подбор, людьми небогатыми. Мягко говоря. Я не уверен, имело ли большинство из них хотя бы вторые штаны. А вид первых определенно оставлял желать лучшего.

Но слушать истории о кладах я любил всегда. Ведь что такое клад? Это тайна. Не просто какие-то деньги, счет в банке. Это чья-то удача, надежда. У клада нет хозяина, он живет своей, особенной, только ему понятной жизнью. Недаром во все времена кладоискательство связывали с магией и всякой чертовщиной. И кому какое горе, что там есть на самом деле? Когда рождается истина – умирает тайна. Так было – так и будет.

Я предложил сходить к старику. В конце концов, надо же немного развеяться и отдохнуть от однообразной серой действительности. Делать-то вечером все равно нечего.

Когда скупое вечернее солнце уже золотило верхушки деревьев, мы с Сашей подходили к подъезду стандартной пятиэтажки, где нас и поджидал предупрежденный о визите краевед.

Есть в Сызрани район с романтическим названием Монастырская гора. Во времена шествия по стране вездесущих «Черемушек», его застроили типовыми домами, запихав в тесные квартирки десятки тысяч строителей коммунизма, не озаботившись даже тем, как они будут плутать во всем этом однообразии. Во всяком случае, мы искали нужный адрес, как на соревнованиях по спортивному ориентированию. «Сначала дойдете до кафе „Орбита“, потом свернете, потом пройдете еще один двор…» Даже красивое название района теперь как-то укоротили и утилизировали. Сызранцы называют его просто Монгора. В этом детище урбанизации и жил наш хранитель тайны.

Был это старик лет уже крепко за семьдесят. Жилистый, энергичный и серьезный. Меня он поразил с самого первого взгляда. Дело в том, что старик походил на кого угодно, только не на романтического искателя сокровищ. Тонкие, плотно сжатые губы выдавали человека прагматичного и расчетливого. Даже мягкое слово «дед» к нему не подходило – только сухое и точное «старик». Дело становилось интересным.

Мы прошли в комнату. Случайно или умышленно, старик не включил большой свет, ограничившись небольшой настольной лампой, что придавало всей обстановке атмосферу таинственности. Воду в ступе толочь не стал. Достал лист бумаги, взял карандаш. Через пару минут перед нами с Сашей появились несколько нарисованных квадратиков. Хозяин негромко и крайне лаконично пояснял:

– Вот дом, здесь конюшня. А вот это баня. Дорога, школа…

Суть дела сводилась к следующему. Недалеко от Сызрани у села Трубетчина была барская усадьба. В ней в революцию спрятаны некие ценности. Кстати, в отличие от всех прежних известных мне рассказчиков, новый знакомый о составе клада говорил уклончиво и неопределенно. Суть сводилась к столовому серебру и каким-то безделушкам из интерьера, причем отдельно был назван большой хрустальный слон.

Чтобы добыть все это, требовался план усадьбы. Старик так и сказал:

– Дайте мне план, и я покажу, где копать.

На мой вопрос, откуда ему известно о кладе, последовал уклончивый ответ, что-то типа «читал лекцию по цветоводству, подошел местный житель и поведал…» Несерьезно, в общем.

Разговор получился до неприличия коротким, я даже разочаровался. Никакой романтики. Единственное, что меня поразило, была фамилия хозяйки. Она звучала, как сказка. Перси-Френч. Отзвук далекого неведомого мира.

Нужно было найти план. На том и порешили.

Помните известный фильм о национальных особенностях русской охоты?