Она показывает на свое лицо.

– Красотка, – говорю я.

– Да. Да. Но есть в ней, ну, э-э-э, что-то пугающее.

Значит, Стеф сделала нашу однокурсницу своей личной помощницей. Будь это кто-нибудь другой, я бы назвала это «жестом помощи», но Стеф наверняка кайфует оттого, что помыкает Райли. Живое напоминание о том, какой длинный путь она прошла за последние девять лет.

– Пожалуй, я…

Джули пятится к выходу из моего кабинета.

– Подожди.

Если кто-то и догадывается, почему Стеф так одержима этим фильмом, то это Райли. Личным помощникам доступно все: электронные письма, расписание встреч, семейное положение, другие тайны. Видит бог, Джули читала столько писем от Джордана, что знает много моих секретов.

– Перезвони Райли, пожалуйста, – диктую я Джули. – Спроси ее, свободна ли она сегодня вечером. Скажи, что я хотела бы пригласить ее выпить.

К тому моменту, как Райли заходит в «Саван», винный бар рядом с офисами «Кей-би-си», который порекомендовала мне Джули, я выпиваю два бокала розового и снова чувствую себя самой собой: спокойной и собранной. Немного воспоминаний о Кэрролле, парочка намеков на вакансии в «Кей», несколько уместных вопросов о Стеф, и я пойму, как это остановить. Пойму, что изменилось для Стеф за последние три года, что нужно изменить, чтобы все это кончилось.

– Чарли, – еле выдыхает запыхавшаяся Райли. – Я опоздала.

Я добродушно машу рукой.

– Все хорошо, все хорошо. – Я включаю тон, которым обычно разговариваю с рекламодателями. Такой, словно мы с ними лучшие друзья, хотя на кону стоят сотни тысяч долларов. – Прошло так много времени. Выглядишь замечательно.

Это и правда и неправда. Райли по-прежнему красива: яркие светло-голубые глаза, гладкий прямой пробор, но вокруг носа и рта появились глубокие морщинки.

– Спасибо, – говорит она, падая на стул напротив меня. – Это мне? – Она показывает на стоящее перед ней вино, и я киваю. – Спасибо. Ты выглядишь…

Я жду. Для большего эффекта кладу руку на свою «Шанель», как на любимого питомца.

– Иначе, – предсказуемо отвечает она.

– Старше, – дежурно отшучиваюсь я, хотя знаю, что она имеет в виду не это.

Я никогда не была одной из тех, кого мамаши называют куколками, и в Кэрролле даже не пыталась что-то в себе изменить: моя кожа сияла без макияжа, волосы казались нарочито взъерошенными, а не спутанными. Но потом посторонние начали узнавать меня – из-за той фотографии, где меня выводят под руки, где волосы еще темные, а лицо ненакрашенное, – и постепенно я начала меняться. Отбелила зубы на свою первую рождественскую премию. Сделала новый нос на остатки «сладких денег». Сначала осветлила волосы, потом перекрасилась в медовый блонд. Научилась ходить на каблуках. В тот день, когда меня назначили главным редактором, я пошла в «Барнис»^[7] – боже, как я скучаю по «Барнису», – чтобы купить свой первый клатч от «Ив Сен-Лоран».

Как я уже говорила, я не могу представить все то, что есть у меня сейчас, без той самой ночи. Чарли из Лондона, Чарли из Кэрролла, с ее джинсами из «Топшоп», отвратительной осанкой и гнездом на голове, та Чарли не выдержала бы и дня в моей новой жизни.

– Если честно, – говорит Райли, – я удивилась, получив твое… приглашение. Конечно, я знала, что ты все еще в городе, но…

Я вижу, что ей хотелось бы сказать ты куда-то пропала.

– Рада тебя видеть, – вру я.

– И я, и я. Что ж. – Она вздыхает. – Многое вспоминается, конечно. И конечно, не самое приятное. Но это… – Она машет рукой. – Это не твоя вина.

Господи, да тебя там даже не было. Но я не перестаю улыбаться.

– Я и не знала, что ты теперь работаешь со Стеф.

«Со Стеф» звучит лучше, чем «на Стеф».

– Ну. – Райли фыркает. За эти годы она изменилась не только внешне. В Кэрролле мы мало общались, но я помню, что она была веселой и дружелюбной. Кажется, она стала жестче. – На самом деле я пошла к ней не по своей воле. Проблемы с визой и все такое. Стефани финансово помогла мне. Сказала, что я буду ее помощницей всего пару лет, а потом стану продюсером. – Она снова фыркает. – Так и не стала, конечно же.

– Это ужасно, – сочувственно говорю я.

– Да уж. Я все еще должна Кэрроллу. Не могу погасить даже минимум из своей зарплаты. Мы не были близки во время учебы, но, когда я услышала об этой работе, подумала… – Она замолкает. – Ну, ты же ее знаешь.

Я киваю.

Райли допивает свой бокал и подзывает официанта. Он доливает ей вина, и я спрашиваю:

– Что ты думаешь про… фильм?

– Ты знаешь про фильм? – Райли удивленно наклоняет голову.

– Да.

– Вау. А я-то думала, это такой большой секрет. – Она делает глоток. – Вы со Стефани сейчас не общаетесь, да?

– Нет. Но…

– От меня ничего не зависит, – говорит она прежде, чем я успеваю спросить. – Я передала ей твои сообщения. Дважды. Как обычно, она просто сказала: «Спасибо», и все. Может, она и перезвонит тебе, а может, и нет. – Райли пожимает плечами. – А что ты думаешь о фильме?

Я осторожно подбираю слова.

– Очень… странное решение. С чего вдруг она решила сделать это именно сейчас? И почему именно фильм?

– Вот-вот. – Райли кивает.

Я выжидаю.

– Это было очень странно, – продолжает Райли. – Ей вдруг просто взбрело это в голову, понимаешь? Раньше тема Кэрролла была, так сказать, под запретом. Никому из ее команды не разрешалось говорить о нем. Любые интервью, в которых был хоть намек на Кэрролл, – ба-бах! – летели со стола. Она сказала мне никогда не передавать ей подобные сообщения. Сказала, что они ее расстраивают.

Я пытаюсь это осмыслить. Райли продолжает:

– То есть она никогда даже и думать об этом не хотела, а потом она уже встречается с Аароном – ну с этим, который книгу написал, – встречается с продюсерами, режиссерами, я переношу ее рабочие встречи, чтобы она смогла встретиться со Стивеном, мать его, Спилбергом…

– Она встречалась со Спилбергом?

– Он отказал ей. Сказал, что занят. – Райли закатывает глаза. – Да кем она себя возомнила?

– Да уж, – тихо говорю я.

– По-моему, все дело в той истории. Она заставила ее снова задуматься о Кэрролле. Стеф поняла, что теперь можно заработать еще больше денег, подумала: ну-у, у меня же всего три дома, – а ведь она разговаривала с риелтором по поводу Мальдив…

– Какая еще история? – перебиваю я.

Райли явно не нравится, что ее перебили.

– Ну типа та история. Разоблачение. В «Таймс», помнишь?

– История, – повторяю я.

– Да. Как я уже говорила…

– Так что за история? – Райли смотрит на меня с прищуром, но я гну свое. – Ты сказала… разоблачение?

Кто-то что-то раскопал?

– Вообще-то я не должна говорить об этом. – Райли упивается чувством собственного превосходства. – Просто я думала, ты знаешь. – Она не сдерживается и добавляет: – То есть остальные-то все знают.

– Знают что? – Слова сами срываются с моих губ. – Что-то новое? О том, что тогда случилось? Я ничего не читала…

Я знаю, что ничего не пропустила. Каждое утро я проверяю гугл-оповещения.

– Нет, не то чтобы новое. Ну, не совсем.

Не совсем?

– Пожалуйста… пожалуйста, расскажи.

Я пытаюсь держать себя в руках, но мой голос дрожит. Я вдруг вспоминаю, как заикался Джордан, когда нервничал.

Райли пожимает плечами: видимо, ей надоели эти кошки-мышки.

– Как ты помнишь, было расследование. – Трехмесячное расследование, позволившее прессе и дальше мусолить нашу историю. – Так вот, по этому поводу выходит разоблачительная статья. «Таймс» или, может быть, «Джорнэл», не помню, вроде как несколько месяцев над ней работали. В расследовании было какое-то сокрытие информации или типа того. – Она зевает. Господи, она зевает. – Ты и правда ничего не слышала? Да все из Кэрролла только об этом и говорили.

Я уже очень давно не разговаривала ни с кем из Кэрролла.

– Какое… какое сокрытие информации?

– Без понятия. Но там что-то масштабное. Этим целая команда занимается, но никто ничего не говорит. Ты же знаешь, журналисты не любят раскрывать свои источники. – Она закатывает глаза. Да, ее сто тысяч долларов за обучение в Школе журналистики вылетели в трубу. – Ну так вот, Стефани узнала об этом, поняла, что людей все еще интересует эта тема, и такая: хм. – Райли многозначительно вскидывает бровь и пафосно добавляет: – Деньги. Знаешь, с тех пор как Кейт…

Нет, нет, нет.

– Мне нужно идти, – выпаливаю я.

– Что ж. Ладно.

Кажется, это ее обидело.

– Мне нужно бежать обратно в офис. – Мои руки дрожат, я с трудом нащупываю несколько двадцаток и засовываю их под свой бокал. – Я угощаю. Нужно будет как-нибудь еще встретиться, и если ты не против…

– Я напомню Стефани позвонить тебе, – угрюмо говорит Райли.

– Спасибо. – Я неловко прижимаюсь к ее щеке. – Рада была повидаться.

– И я, и я. Спасибо за вино.

Она уже набирает номер.

Это не имеет ко мне никакого отношения. Я строго внушаю это сама себе, плетясь по 42-й улице. Я не принимала участия в расследовании – оно проводилось под надзором офиса госпрокурора по требованию налогоплательщиков (якобы) и газеты «Нью-Йорк пост» (вот это уже ближе к правде), – в итоге меня лишь кратко упомянули в отчете (мое имя встречается четыре раза, мои показания цитируются лишь дважды). Ради бога, да всем было наплевать на британскую жертву-слэш-выжившую, никто бы не стал инсценировать в мою честь сокрытие информации или типа того…

Я чувствую, как звонит телефон, и роюсь в сумке, чтобы найти его. Стеф?

– Да? Это Шарлотта.

– Здравствуй, Шарлотта.

Я сразу же узнаю этот голос. Твою мать. И зачем я взяла трубку?

6

СЕЙЧАС

– Я бы хотела к вам зайти, – говорит она.

Ни «как дела?», ничего.

На том конце провода Джуд, мать Триппа. Когда мы с Джуд только познакомились, я подумала, что ее резкий, холодный тон, вероятно, в порядке вещей для нью-йоркских васпов^[8], но Трипп говорит, что она просто держит дистанцию. После нашей свадьбы, настаивает он, Джуд примет меня как родную дочь. Мне с трудом верится, что женщина, которая однажды спросила, придется ли ей планировать свадьбу по грин-карте, будет считать меня дочерью, поэтому каждый из нас остался при своем мнении. (Трипп говорит, что она пошутила. Она не шутила.)

– В восемь часов подойдет? – спрашивает она.

Слава богу, Трипп уехал по работе.

– Джуд, мы бы с радостью, но, видите ли, Трипп в Бостоне, так что…

– Я знаю, Шарлотта. – Черт. – Я уже говорила с Триппом. Я все равно хотела бы к вам зайти.

Думай, Чарли, думай.

– Дело в том, что я еще на работе, у нас тут проблема со спецвыпуском…

– Если ты выйдешь сейчас, то как раз успеешь, – говорит Джуд. – Увидимся в восемь, Шарлотта.

– Джуд… – начинаю я, но она уже бросила трубку. – Твою мать.

Сейчас мне меньше всего, меньше всего на свете хочется иметь дело с Джуд. Я уверена, ей что-то нужно от меня. Джуд – наш местный мафиози: она знает, что на меня легче давить, когда мы остаемся наедине. После нашей с Триппом помолвки она пригласила меня на обед, на котором заявила, что фамильные драгоценности в их поместье в Уэстчестере принадлежат «нам по крови», и я никогда в жизни не слышала ничего ужаснее. В последний раз, когда мне пришлось встретиться с Джуд один на один, она захотела удостовериться, что мы поженимся в семейной часовне в Нантакете, а не, цитирую, «на чьем-то там заднем дворе в Англии».