– Послушай…

– Тебе придется бороться с этим каждый день, каждый день выбирать. А я буду рядом. И ты справишься, потому что уже справился. А я буду тебя каждый день всё больше уважать и любить всё больше.

– Ты… послушай кое-что, – снова горячо начал я. – Это похоже на безумие…

– Тс-с. – Она уткнулась лбом мне в затылок. – Я тебя больше не отдам. Ты снова мой малыш. Справимся вместе.

Я резко обернулся к ней, ее губы были горячими. Она захлопнула ногой дверь моего кабинета, отделяя нас от другого пространства, где Лиза ворковала со щенком.

Тело моей непреклонной жены… Возможно, сейчас мы были даже ближе, чем в начале нашего романа.

Расскажи я ей тогда, наверное, всё могло бы сложиться по-другому. Но момент был упущен.

треть века спустя после года кометы

А ночью мне приснился перекресток, тот самый, и на нем стояла она, моя первая любовь Люда Штейнберг. И птичье перышко опять вертелось… Даже самые маленькие женщины, даже если вы вовсю разучивали с ними первые в жизни поцелуи «с языком», умеют быть беспощадными.

Утром я забыл об этом сне. Или сделал вид, что забыл. Сделал вид, будто не вскакивал посреди ночи, чтобы, даже еще окончательно не проснувшись, проверить первым делом, как там Лиза. Но бесшумно, потому что я хитрый. Мне давно пришлось научиться хитрить, лет эдак в тринадцать-четырнадцать, когда у меня была моя первая любовь. Дабы никто не подумал, что у симпатичного, хорошего спортсмена, но впечатлительного парнишки наконец-то шарики окончательно заехали за ролики.

Я тихо вошел в комнату дочери. Лиза, мой ангел, безмятежно спала. Березковый песик дрых на ее подушке. Не дело, собак надо сразу отучать от постели хозяев, потом беды не оберешься. Я бережно, не разбудив, взял щенка и перенес его на место. Спустился на кухню, выпил воды. Глядел в окно – тьма привалила вплотную к стеклу. Граница сделалась очень хрупкой… Только тут я понял, что весь липкий от пота.

(дурная кровь для них – яд)

Вот оно как: Люда Штейнберг, прекрасная девочка-изгой, над которой потешалась вся школа, стояла на том самом месте, где впервые рассказала мне про дурную кровь. И про тех, кто называл себя Совершенными. И птичье перышко опять вертелось.

– Я не трус. – Мой голос – еле различимый шепот в ночи. – Ты говорила, что если их не видеть, тогда и мы для них неуязвимы?! Так и есть. Я потом прочитал об этом в книжке. – Нервно хихикнул, представив, как Мэри застукала меня здесь, беседующего с воображаемым другом. Да что там, с воображаемой соперницей. Умора просто. – Ты была права. Не трус… Я потом много всего прочитал. Только я давно уже научился не вглядываться в бездну.

(надо приготовить дурную кровь)

Я закурил, в голове окончательно прояснилось. Остатки плохого сна покинули мой дом. Вернулся в нашу спальню. Дыхание Мэри было почти таким же тихим и ровным, как у Лизы.

«Этот сон не был плохим. – Мне пришлось признать это, несмотря на все уловки и хитрости. – Но всё давно в прошлом. Да и не было ничего! Мои шарики не заедут за ролики».

Полежал какое-то время с открытыми глазами. Всё более успешно отгоняя неприятные словоформы и образы недавнего сна.

(Воро́ны Кузьминского парка…

…для них яд.

…стерегут границы.)

Я закрыл глаза. Тени у этих границ скоро начнут светлеть, потому что по-другому не бывает. Вздохнул и провалился в сон.

Утром поднялся совершенно свежим. Никакой липкой испарины и уж точно никаких словоформ от воображаемых подруг. Включил бодренький «Криденс». «Видел ли ты когда-нибудь дождь?» – вопрошал Джон Фогерти. Мэри это старье терпеть не может, но обожает, когда я просыпаюсь в таком настроении. Ночное происшествие выглядело при свете дня почти анекдотичным казусом, о котором лучше не думать. Я давно научился многое забывать. А об этом забыл тридцать лет назад. Потому что ничего не было.

3

Как и предупреждал Григораш, щенок впал в депрессию. Слегка заболел. Он сделался вялым, и его шелковистая шерстка как будто даже утратила блеск. Перестал носиться по дому, не справляясь с центром тяжести (попу обычно заносило вперед, и он летел кубарем), шлепаться на разъезжающихся лапках, словно Бэмби, и кусать острыми зубками-иголками, как у юной щучки, всё подряд.

– Ничего страшного, через пару дней всё пройдет, – успокаивал по телефону Григораш. – А не пройдет, зовите.

Меня эта передышка во «временном сумасшедшем доме», как теперь окрестила наше жилище непреклонная Мэри, даже устраивала, хотя щенка было жалко. Но больше я переживал за Лизу, она всерьез перепугалась и не выпускала малыша из рук.

У меня было много работы, приходилось оставаться допоздна, что меня тоже устраивало, и визит четы Григорашей я, к счастью, пропустил. О том, что старички приходили накануне, Мэри с Лизой сообщили мне только утром, когда я заметил, что березковый песик стал наконец-то оживать.

* * *

Случилось еще кое-что странное. При прочих равных я бы не обратил на это внимания, сославшись на рабочую перегрузку. Только мне некому было ссылаться. Большинство транслируемых в общественный доступ историй мы рассказываем самим себе.

На «длинные выходные» (черный уик-энд, как шутила не без горечи Мэри, правда, это было совсем в другую эпоху, во времена моей крепкой дружбы с «Талискером» и пастисом) мне пришлось сгонять в Питер. На какой-то локальный форум по новой экономической реальности. Меня даже пригласили в качестве спикера, и я делал доклад по правовому обеспечению инноваций… Впрочем, это к делу не относится. Мне нравилось выступать перед аудиторией. Всегда. Харизма оратора и все такое. Аудиторию, любую, я держал крепко, полностью забирая ее внимание или заставляя смеяться до колик. Сообщение от Лизы пришло как раз во время такой моей проникновенной речи. Забыл отключить оповещающие сигналы.

– Кто-то наверху интересуется нами, – с каменной миной заявил я.

В контексте доклада вышло забавно, и зал засмеялся. В этот момент тренькнул мобильный.

– А вот и подтверждение! – усмехнулся я, что вызвало еще больший хохот.

Атмосфера была приятной, я чувствовал кураж – куда деваться, прямо профессиональный стендапер. Достал телефон, открыл сообщение и на мгновение нахмурился. Кивнул, убрал мобильный и все-таки не стал сворачивать выступление, довел его до конца.

Сообщение от Лизы гласило: «Папа, немедленно приезжай».

Я вышел из аудитории и сразу же позвонил дочери. Нет ответа. Попробовал еще раз – тот же результат. Набрал телефон Мэри, она сняла после нескольких сигналов. Голос был сонным.

– Что случилось? – сразу выпалил я.

– И тебе доброе утро.

– День уже… У вас всё в порядке?

– Да, всё в порядке.

Опять в голосе что-то… Отозвалась, словно эхо; не хочет говорить?

– Верю. Но от Лизы пришло странное сообщение. Кстати, где этот наш ребенок?

– В школе, где ж быть. Допник у нее.

Допник – это дополнительный урок. Как быстро мы с Мэри перешли на Лизин жаргон – она у меня умница, но учится не очень… Я тоже учился плохо, и ничего, кое-как бултыхаюсь. Вроде как не тону, скорее наоборот. Эйнштейн, кстати, в школе вообще считался умственно отсталым. Большинство самых успешных людей планеты были если не из двоечников-хулиганов, то уж точно успевали не особо. Так что привет учителям! Но я сейчас собирался говорить не об Эйнштейне и не о проблемах школьного образования.

– А ты хорошо себя чувствуешь?

– Хорошо, – начала вяло, а я успел подумать: «Чем она там занята?» Моя жена, конечно, не прямо экстремальный жаворонок, но предпочитает вставать рано, человек утра. Йога, растяжка, пробежки и прочая лабуда обеспеченной женщины, которая следит за своей формой. А Мэри вдруг добавила совсем другим тоном: – Отлично! Хотел бы проверить?

– Проснулась, наконец? – Меня начало отпускать.

– Ага.

– Послушай, Мэри. – Когда я ее так зову в глаза, это означает либо игривый настрой, либо любовную прелюдию, ну или реже – что я сержусь. Учитывая обстоятельства, это были не два первых варианта. – Как ты думаешь, что может означать сообщение: «Папа, немедленно приезжай»?

Она усмехнулась:

– Ну что она скучает. Или ваши вечные шуточки. Или подростковые спекуляции – она же твоя дочь! – Голос больше не был бесцветным, скорее наоборот, немножко хриплым, веселым и очень сексуальным. Со мной снова говорила Мэри… Черт побери, моя непреклонная жена всё еще может вскружить мне голову. – А чего ты всполошился?

– Ну… сама посуди.

– Ты такой милый, когда папа-страус.

– Угу. – Я кивнул, довольный. – Очень смешно.

– И когда немножко параноик, тоже… Всё с ней в порядке, мы списывались десять минут назад.

Еще немножко смущала форма Лизиного сообщения. Как говорится, «единство формы и содержания». В общем-то, я сразу об этом подумал: обычно наша переписка с дочерью сопровождается смайликами, сердечками, разными эмодзи; иногда мы просто обмениваемся стикерами. Здесь ничего такого не было. Лишь сухие и короткие несколько слов, и даже точка в конце не проставлена. Непривычно, но… ведь не более того? Ковыряться с тем, что там творится в данный момент в голове у подростка, да еще приставать к Мэри я не стал.

– Пиши ей в Телеграм, это прибежище бунтующих тинейджеров, трубку на занятиях, конечно, не снимет. – Она зевнула, но как-то очень бодро. Словно расстреливала остатки сна из пулемета. Хотя при чем тут, на хрен, пулемет?

– Эй…

– Что, милый?

– Вот ты клуша, – подначил я. – Значит, только муж за дверь, ты сразу спать?

– Предпочел бы, чтобы я тоже за дверь?

Я улыбнулся. Хотя сообщение от дочери и озадачило меня, но лучше так, с шутками-прибаутками, старый добрый бихевиоризм. И мне действительно стало весело, потому что я смеюсь. Ну, еще потому, что наконец отпустило. И еще оттого, что с другой стороны телефонной линии была Мэри. Словом, опять на коне.

– Предпочел бы тебя потискать. – Я отключил телефон, не прощаясь. Мы иногда так делаем. Когда всё нормально. Ну и когда немножко скучаем. Огляделся по сторонам, отслеживая, куда движется ручеек желающих что-нибудь перекусить. Нашел глазами кафе. Во мне вдруг проснулся зверский аппетит, подойдет любая еда! Моя непреклонная жена всё еще может вскружить мне голову. И ей очень легко меня уболтать.

* * *

За кофе я решил еще раз набрать Лизу, так сказать, закрыть гештальт. Не сняла. Тогда я собрался отправить ей какое-нибудь веселое сообщение в ответ, но подошел коллега и плюхнулся без разрешения на свободный стул. Крайне скользкий и нудный тип, стоит отметить, да еще полагает нас хорошими знакомыми. Однако сегодня я встретил его благосклонным вниманием. Сегодня я был добр, как консул из известного стихотворения. И даже предложил, что сам схожу за кофе.

– Двойной эспрессо, – бросил он мне вслед, – и никаких добавок.

Конечно, белый господин! Всё будет сделано, мбвана. И даже не думайте благодарить, Ваше благородие. Меня разбирал смех. Прямо ликование. Если вы отец, и у вас долгожданный поздний ребенок, да еще с женой вместо разрыва наметился новый роман, то вы меня поймете. Но, черт побери, даже тогда, наверное, еще не было поздно.

* * *

Вечером я возвращался домой на «Сапсане». И слегка задремал над бумагами. Возможно, клюнул носом на пару секунд. И пока моя голова падала на грудь, я снова успел оказаться на этом перекрестке. И успел заметить, как здесь все изменилось с прошлого раза. Стало темнее, заброшеннее, это место словно стерлось о время; померк не только свет, с цветом тоже творилось что-то неладное – не черно-белый, конечно, но краски, колорит, потускнели, как шерстка березкового песика, когда тот болел.

Люда Штейнберг притащила сюда жестяную коробку из-под детского печенья. Конечно же, я узнал ее.

– Эй, это же мое!