* * *

Я долго не решался к ней подойти, хотя она мне сразу понравилась. Всегда отыскивал глазами и смотрел ей вслед. Невзирая на подколы товарищей: «Чего, Колесо, запал на тронутую?» – и дружный хохот, и мое смущение, которого, конечно же, никто не видел. Разумеется, Люда Штейнберг была странной, необычной и поэтому нравилась мне еще больше. Кстати, Колесо – это я, будем знакомы! Производная от фамилии. Ну, еще, видимо, учитывая тот факт, что я лучше всех исполнял трюки на велосипеде и у меня был первый на районе настоящий велик BMX. К тому моменту, как она рассказала мне про дурную кровь, мы недавно познакомились. Решился наконец. Случайно разговорились по дороге, и через несколько дней я уже нес ее портфель.

– Ты взял меня под защиту? – усмехнулась она.

А я покраснел. Ну а что мне было делать – признаться, что я на нее запал?! Позже, когда я уже начал понемногу доверять ее историям (увы, пришлось!), она скажет: «Хорошо, что мы появились в жизни друг у дружки», – и я решусь на следующий шаг. Я впервые ее поцелую. И сам испугаюсь, и ее реакции тоже – это был самый неопытный, неумелый и лучший поцелуй в моей жизни. Люда Штейнберг замерла, глаза сделались до густоты зелеными, а краска, наоборот, отхлынула от щек. Я решил, что она мне сейчас врежет, и уже собирался дать на попятный. Мне даже показалось, что я только что как-то гадко предал нашу дружбу. Мол, целуйся себе с девочками, которые позволяют, а не… Ее губы разлепились.

– Еще раз так сделаешь, и я тебя убью, – произнесла еле слышно. – А не сделаешь, убью прямо сейчас.

– Я… не то… прости…

Люда Штейнберг взяла меня за грудки и притянула к себе. Ее глаза закатились, и она сама поцеловала меня очень сильно и так же неумело. Мне стало мокро, и это был восторг. А потом она вся обмякла. А я стоял и не знал, куда девать руки. Пока не догадался, что надо просто взять и обнять ее. Эта весна и часть лета после седьмого класса стали лучшими за всё школьное время. С того дня мы стали упражняться в поцелуях, как исправные ученики, у которых впереди важный экзамен. Мы целовались до одури, и у нас даже появились специальные места: вот тут один короткий поцелуй, там – длинный, а вот под тополем, скрытым от всех глаз, – самый откровенный, и даже можно сильно прижиматься друг к другу. У меня появилась девчонка! И много драк и неприятностей на районе, на чем еще, к сожалению, придется остановиться.

Но в тот день, когда она впервые привела меня на перекресток дорог в Кузьминском парке и рассказала про дурную кровь, до всего этого еще было далеко.

Я переварил только что услышанное, не очень понимая, чего во мне сейчас больше – насмешки, недоверия или… В какой-то момент я даже посмотрел на тени, сгущающиеся не так далеко, в лесу, между деревьями, и мне стало зябко. А в голове сразу сделалось тесно от разных мыслей, расталкивающих одна другую: Люда мне, конечно, очень нравилась, но, может, она… и вправду слегка тронутая? Или она так со мной шутит? (Слова «троллить» в моем лексиконе еще не было.) Ну как можно говорить всё это на полном серьезе?! И ожидать, что перо вороны, словно магнитная стрелка, само начнет вертеться, вычисляя того, кому грозит смертельная опасность? Мы ведь давно выросли для страшилок из пионерлагеря после отбоя. Вампирских книжек, что ли, начиталась или видео насмотрелась?

Я улыбнулся, типа как окончательно перевел дух и задышал ровнее: всё, что она рассказывала, было совсем не похоже на продукцию масскульта, хлынувшего в Москву восьмидесятых на волне перестройки и гласности. Люда вроде как не совсем попадала в мейнстрим. Начал я осторожно:

– А откуда ты знаешь?

– Что?

– Ну… про дурную кровь.

– От бабушки. Я же тебе рассказывала.

Это было правдой. Бабушка из Махачкалы, берег Каспийского моря. Такие же исцеляющие восходы. А бабушка-знахарка – или целительница, или фея-крестная из «Золушки». Она говорила. Правда. Только я полагал это чем-то вроде милого девичьего щебетания моей немного эксцентричной, с богатым воображением подружки. Уж не в пример лучше бесконечного обсуждения мальчуковых поп-групп, косметики и жизни звезд из журнала Bravo. Мне действительно было с ней очень интересно (и я бы никогда, к примеру, не подумал, что стану юристом!), а в тот день она впервые меня напугала. Не рассказанным, а тем, что творилось у нее в голове.

* * *

Люда Штейнберг росла без отца. Они жили в «старых» домах, построенных немецкими военнопленными, вдвоем с мамой, и про них говорили, что они – архангельские немцы.

– Это так странно, – заметила как-то Люда. – Я ни разу не была в Архангельске и в Германии. Люди помешаны на нациях, хоть совсем не понимают, что такое кровь. А Махачкала – лучшее место на земле! И там почти всё равно, какого ты роду-племени.

Нас тогда учили интернационализму; правда, на бытовом уровне дела обстояли совсем наоборот – и я промолчал.

Еще про них говорили, что ее мать без конца водит мужиков и они подкармливают всех дворовых кошек и собак. Не мужики, а Люда с мамой. Там, в старом доме с непривычно покатой крышей, спроектированном безвестным немецким архитектором, под деревянной лестницей располагался крохотный чулан, наверное, – Люда как-то обмолвилась – для хранения садового инвентаря, хотя ни граблей, ни веерков я там не обнаружил. Зато там было много чего другого. Настоящий «девчоночий мир» – у меня аж дух перехватило, когда я попал туда впервые, – с поправкой на неординарное воображение моей подруги. И на то, что наряду со всеми милыми играми в принцесс и принцев она выбрала еще и несколько комичную версию Ван Хельсинга. А почему бы и нет?! Кто-то был индейцем, джедаем или пиратом, сражался с Чужими на звездолетах дальнего космоса, а кое-кто уже вовсю примерял на себя новомодную игру в рэкетира со всем соответствующим культурным кодом неумолимо приближающихся девяностых. К тому, что странный, многомерный, питающийся кровью монстр из Людиной фантазии – вампирская семья или клан, который, подобно грибнице, таящейся в подземной тьме, был одним единым существом, – оказался не самой опасной и жестокой игрой.

Так я считал, тем более что обошлось без сушеных жаб, осиновых кольев и связок чеснока. Для Люды Штейнберг этот чуланчик стал единственной в жизни собственной комнатой. Туда, в Маленькую Махачкалу, она убегала от сплетников-соседей, назойливой травли сверстников и бесконечного праздника, творящегося у них дома.

– Мутер, – так Люда называла маму, – боится постареть. Поэтому прячется за всё это. На самом деле она добрая.

Ее мама, худая высокая блондинка, была очень красивой. Совсем не похожей на всех других родителей. В ее, не лишенном энтузиазма романе с алкоголем было что-то обреченное и гордое одновременно. Она даже пила красиво; мне, четырнадцатилетнему тогда, казалось, что за подобным пьянством могла скрываться какая-то тайна. Никого из своих бесчисленных ухажеров Мутер не воспринимала всерьез, а Люду вроде бы любила. Если такая женщина вообще в состоянии любить. Словом, чуланчик оказался надежным убежищем. Там, под звуки веселого дождя я внимал всё более жутким историям своей подруги: слушал с внимательным видом, а сам только и думал, когда же она наконец подставит губы для поцелуя и мы займемся тем, для чего сидим тут на самом деле. Однако вскоре мне пришлось пересмотреть свои взгляды. Всё начало меняться очень быстро: когда поползли первые слухи и люди перестали отпускать детей гулять в Битцевском, Измайловском и Кузьминском парках, да и сами предпочитали не оказываться там, вдали от людных дорожек (говорили, конечно, о маньяке, реже о безжалостных подростковых бандах), мы были уже готовы.

Именно в подвале чуланчика, за банками с заготовками (Мутер, разумеется, ничего такого не делала, но по доброте душевной никогда не отказывала соседям в хранении припасов) мы спрятали свой собственный припас – впервые приготовленную дурную кровь. Именно в чуланчике мы снова и встретились после возвращения Люды с летних каникул у бабушки, и я обнаружил, что, оказывается, влюбился по уши. Именно там мы впервые перешли от страстных поцелуев к исследованию анатомических подробностей друг друга; там нас однажды и побрали, подглядывая в замочную скважину, доброжелатели-одноклассники во главе с ревнивой и стервозной королевой школы Таней Кудряшовой. Кудря… Ее побаивались, и не зря, хотя внешне она была похожа на невинного ангела. Вот тогда травля «Она дает ему лапать!» и драки достигли апофеоза. Только мы с Людой ни о чем не жалели, хотя даже мои друзья жаловались, что я стал всё свободное время проводить «с девчонкой».

Но Кудря двигалась гораздо дальше: явно наметился план заполучить теперь на районе двух изгоев. Вряд ли у нее что-нибудь вышло, мы тоже были не лыком шиты. Только теперь этого не узнать. Совсем скоро у нас и кое у кого еще возникли куда более серьезные проблемы.

* * *

Я всё еще не сводил взгляда с булыжника, которым Люда Штейнберг отметила центр перекрестка: невзирая на легкий ветерок, воронье перышко словно прилипло к гладкой поверхности камня. Затем посмотрел на Люду как бы исподлобья – эти густые тени в лесу между деревьями… Умела она, конечно, нагнать страху.

– Ты хочешь сказать, что благодаря этому перышку видела, как они выглядят на самом деле? – тихо спросил я, как будто здесь, на огромном пустыре, нас можно подслушать.

– Ага, – отозвалась она почти беспечно.

Ну да, беспечно: здесь, на перекрестке, о них можно было говорить свободно, здесь они нас не услышат – я это помнил, – поэтому, типа, спрашивай. Во всех остальных местах она избегала прямого разговора, пользуясь намеками и шифрованными словами. Еще одной такой безопасной точкой она почему-то считала свою Маленькую Махачкалу. В общем, классическая картинка, чтобы описать начинающийся у подростка параноидальный бред.

– Ну и… какие они?

– Красивые, – сказала Люда, усмехнулась, – когда не голодные. Когда не голодные – совершенные люди. Поэтому они и называют себя – Совершенные. – Пожала плечами. – Правда, в их устах это звучит как название секты.

Устах… Да, вот так она у меня изъяснялась, моя первая любовь.

– Ясно. – Мой голос прозвучал хрипло, как будто простуженно. – Ну а много существует кланов?

– Не знаю, – снова пожала плечами. – Бабушка видела несколько. Они живут долго. Сколько – не знаю; очень долго. Самые старые – самые большие.

– Насколько большие?

– Бабушка в молодости встретилась с огромным. Совершенные тогда выглядели как цыганский табор. Потом они появились снова. Продавали по утрам кислое молоко, гадали, побирались и присматривались. И однажды вылечили от какого-то страшного гриппа маленького мальчика. Мальчик умирал, ничего не помогало, а они его спасли. Перерезали горло черной курице и нарисовали ее кровью магические знаки, и на следующее утро он выздоровел. Доброе дело, так-то вот. Это их древний закон. Чтобы люди из благодарности сами приглашали их в свои дома, обращались за помощью. Без приглашения прийти не могут.

Теперь пришла моя очередь кивнуть. Что-то такое я слышал, хотя никогда особо не интересовался темой. Здесь Люда попадала в вампирский мейнстрим. Я напомнил себе, что всё это не более чем выдумки, пусть и искусно рассказанные, поэтому нечего испуганно озираться по сторонам, ожидая, что в лесу между деревьями, во все более густых тенях кто-то таится, прислушивается, наблюдая за нами внимательным, оценивающим взглядом. Я отогнал мурашки, которые уже вовсю пытались ползти по моей спине, и почти беспечно, вторя интонации Люды, спросил:

– А маленькие?

– Что?

– Ну-у, – указал глазами на камень с вороньим перышком. – Кланы?

– Выглядят как обычная человеческая семья. Самые малочисленные и самые опасные – им надо расширять клан. Находятся в постоянном поиске.