Сжимаю руки в кулаки. Вот что, блядь, с ней такое на этот раз?! Час назад была нормальная и теперь едва двигается, но постепенно девочка приходит в себя.

Вижу, как даже в ритм начала попадать хоть иногда, но почему-то вздрагивает, а после ловит мой взгляд и гордо поднимает голову.

Ну наконец-то! Проснулась, мать ее. Танцует теперь нормально, без заминки и очень даже ничего. Настолько ничего, что у меня в штанах все дымится. Чертовка маленькая! Что творит!

Нет, Даша мне не нравится, но я, сука, взгляд от нее оторвать не могу! Точеная фигура, осиная талия, плотная грудь, худые длинные ноги. Светлые волосы с каплей меди, боже, она двигается как река.

Плавно, нежно, на грани вызова. Мне и всем остальным тоже.

Оборачиваюсь и вижу, как мужики на воробья моего слюни уже пускают, и мне не нравится это.

Новенькая, свежее мясо всегда интересно. Бесит! А после Даша к шесту идет и вытворяет там какое-то безумие. При всех.

У меня встает, напряжен весь до предела. И Кира, как назло, тоже на сцене, так бы уже пустил под стол.

Вот на хуя так двигаться?! Когда она так научилась? И вроде нет там ничего откровенного, грудь полностью закрыта, задница тоже, платье длинное, а вставляет похлеще, чем голая баба.

Маленькая гибкая сучка старается, испытательный срок отрабатывает.

Сцепляю зубы. У меня болит уже все, горит, дымится!

Похрустываю суставами, чтобы отвлечься, хотя не смотреть на нее просто не могу. Завел себе зверька декоративного – вот и любуйся!

Чертов псих. Смотреть можно, трогать нет. Сам себя дразню, вообще не понимаю, какого ляда пялюсь на нее! На что, блядь, смотреть? А все же есть на что.

***

Крутой смотрит, так что терпи, Даша, двигайся хотя бы как-то, терпи!

На удивление, адреналин дает сил, в какой-то момент боль отступает, либо я себя так настраиваю, и я все же вливаюсь в танец. Стараюсь, двигаюсь, ловлю ритм, потому что вижу, как Савелий Романович смотрит.

Сейчас прямо на меня, ни на кого больше, и мне нравится. Мне это помогает, хотя слезы почему-то то и дело текут из глаз. Здесь полутьма – к счастью, этого никто не увидит.

В какой-то миг музыка меняется – это мое время. Девочки отходят на второй план, давая мне пространство.

Я прислушиваюсь к музыке и все же завершаю соло. Стараюсь изо всех сил и исполняю танец до конца.

Я смогла, я сумела, хотя, по правде, уже почти не чувствую ног. Стопы горят огнем, и кажется, будто с них содрали кожу и подожгли.

Но я Крутому доказала, и я… я не успеваю зайти за кулисы, потому что в какой-то момент у меня темнеет перед глазами, я падаю. Почему-то ноги подгибаются, и я лечу вниз прямо со сцены. Он все же победил.

Глава 21

Мне уже хочется ее придушить. На воробья все роняют слюни, каждый хочет ее поиметь. Тронуть мое, которое я даже себе не разрешаю.

Как бы я нагнул ее. Под себя выставил и трахнул. Посмотрел потом, как бы Воробей отплясывала, а после девчонку пошатывает.

Один раз, второй, а дальше она падает. Летит со сцены вниз головой. Резко, молниеносно просто глаза закатывает и сваливается на пол.

– Блядь!

– Епт! Твою ж мать! – кто-то вскрикивает, а я подрываюсь и бегу. К ней.

– Даша!

– Савелий Романович, что с ней такое?

Вера уже тут, обступили нас со всех сторон, а я вижу, что девчонка глаза закрыла. Ее лицо мокрое, ресницы светлые только трепещут. Бледная вся, губы искусаны, со сцены не было видно.

И не шевелится воробей. Вырубило ее просто, сломалась, точно кукла.

– Она что, померла?

– Заткнись, Ганс!

– Что делать? Давайте скорую…

Проверяю ее руки, все чисто, да и не принимает она, я бы такое вынюхал с первой же встречи.

Что тогда, что с ней такое?

– Эй, Дарья! Даша!

Хлопаю ее по бледной щеке, но ноль просто реакции. И горячая стала, как уголь. Какого черта она ревела на сцене? Вот на хрена танцевать и рыдать, кто так делает?

– Ну что, Савел, живая?

Хватаю ее руку, тонкое запястье, слушаю пульс. Нам на юбилее Фари только трупа не хватало. Под полупрозрачной кожей медленно тикает.

– Живая. Отойдите! Отойдите, дайте воздух!

Подхватываю воробья на руки и выношу из клуба. Погуляли, мать ее, праздник удался.

***

Девчонка – проблема, мать ее, на мою голову. Она оказывается легкой, как пушинка. Светлая кожа с россыпью веснушек, длинные ресницы, пухлые губы. Даша в отключке полной, когда я укладываю ее в машину на заднее сиденье.

Снег падает на плечи, мороз ударил, но мне тепло, жарко даже. Снимаю пиджак, набрасываю на проблему, чертыхаясь, как только можно.

Сука, это не девочка – это беда! Все время, все время с ней какой-то пиздец происходит, с первого дня!

– Савел, с вами поехать?

– Нет, я сам, Ганс – на контроле!

– Ага.

– Эй, ну-ка, открывай глаза.

Хлопаю ее по щекам, ноль просто реакции, и это мне не нравится. Какого хрена с ней случилось, я просто не понимаю, пока не обращаю внимание на ее ноги. Ходули пятнадцатисантиметровые зашнурованы до средины бедра. На черта такие носить, кому, блядь, это надо? Она что, ноги себе переломала?

Достаю нож и срезаю один сапог, стягиваю его, а после просто охуеваю, когда вижу ее стопу.

– Епт!

Нога вся в крови, в мясо исколота.

Снимаю второй сапог. То же самое, еще хуже даже.

– Это что такое…

Приехали, что называется. Потанцевала, блядь. Двойная подошва, из колодки торчат осколки стекла. Как она танцевала, как Даша вообще стояла в этих туфлях, фаршированных стеклом?

Времени нет, сажусь за руль и бью по газам в больницу. Какой-то бес шепчет просто оставить ее. Проблема ведь не моя, но нет. Не с ней и не так.

Я знаю одного штопаря толкового. Как раз наш случай. Хороший врач, и рот всегда на замке. Как ценное золото, наши передают его из рук в руки. Игорь. Игорек, мать его. Погосов.

Ловлю Игоря в травме, держа Дашу на руках. Все еще без сознания, никакая просто.

– Игорь! – ору на все отделение, с ног Даши кровь капает на белый кафель. Вижу, что привлекаю внимание, но, честно говоря, мне абсолютно похуй. Пусть смотрят. Желательно прямо в глаза, а не в спину.

Игорь с пациентом стоит. Папка в руках, белый халат, медицинский костюм. Айболит чертов, вот только он, когда замечает меня, подходить не торопится. Наоборот, резко разворачивается и с видом занятого кактуса шлепает в другую сторону.

– Погосов! Я тебя вижу! Иди сюда!

Да, я и черта достану. Хуй он свалит, я уже его увидел. Останавливается, идет ко мне.

– Здравствуй, Савелий Романович, давно не виделись.

– Я к тебе. Помочь надо.

– Честно говоря, боюсь спросить, что случилось?

– Стекло. Порезалась.

Игорек уж больно нервный, видно, уставший, как черт, но все же принимает нас.

Заходим в манипуляционную вместе, он сразу сует малой под нос что-то вонючее.

Воробей распахивает глаза, пьяно на нас смотрит, а после видит свои ноги все в крови и начинает рыдать.

***

Фари

Мы всегда были осторожными, потому что выжить можно было только так. По молодости мы натыкались на все грабли, какие только можно, мы учились на своих ошибках, и все не зря.

Мы добились власти, уважения, связей, и теперь Прайд – это не просто способ заработать, это наша жизнь. Наш круг, семья, если хотите, и я терпеть не могу, когда кто-то чужой пытается в него влезть без разрешения.

Не брать людей с улицы. Савел сам придумал это правило и теперь сам же его нарушает. Он расстраивает меня, потому что ничего не боится, а бояться все равно надо, как бы ты высоко ни поднялся. И дружить с полезными людьми тоже надо, а не на три буквы их посылать, как Савва любит делать.

Да, это резво, это смело, но недальновидно. Савелий никогда ничего особо не боялся, боялся я за него, и в разных ситуациях это нам помогало. Крутой всегда был диким и пробивным, потому вместе нам работалось очень даже неплохо.

И сейчас как раз тот момент, когда Прайд идеален. У нас уже есть все, кто нужен, и новые люди просто не требуются. Особенно бабы. От них одни проблемы, а Савелий не слышит. Ему плевать, и это просто выводит.

Я говорил, Ганс уже ему говорил, но у Крутого на все свое мнение, и если бы он не был моим братом, то я бы уже переломал ему кости, а так мне приходится мириться с его закидонами.

А еще мне приходится терпеть ту подставную девку, которая влезла в наш клуб. Крутой не верит, смеется над моими предположениями, да вот только хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Да, я ничего толком о ней не нарыл, но она мне просто не нравится. Не знаю, чуйка какая-то, и эта Даша ни разу не простая.

Актриса, возможно, не знаю, но у нее есть какой-то секрет, и не дай бог она окажется крысой. Порой мне кажется, эта девочка просто не понимает, куда попала и что мы делаем с теми, кто нас предает.

Сева тоже не понимает, что творит. Он ослабил бдительность и перед ней уже даже не скрывается ни черта. Крутой ей доверяет, смотрит на эту девку с хуем наперевес.

Не уверен, что он прямо влюбился в Дашу. Просто Крутому льстит то, что эта девка смотрит на него как на бога. Он с ней играет, забавляется, упражняется в своем превосходстве.

Савел ее хочет и не берет. Играет с ней, сам себя дразнит, и все бы ничего, пусть развлекается, но так открыто мы не делаем.

Если заводим семьи, то очень тихо, чтоб никто не видел и не знал. Крутой же плевал уже и на это.

Он завел себе новую игрушку в клубе и развлекается с ней, вот только эта девочка сама еще, похоже, не понимает, что после того, как лев наиграется с живой добычей, он всегда ее давит и жрет.

Глава 22

Я прихожу в себя в совершенно незнакомом месте и вообще не понимаю, как здесь оказалась. Белые стены, воняет стерильностью. Напротив меня Крутой стоит мрачнее тучи, и рядом с ним какой-то врач.

А мне больно. Невыносимо просто. Смотрю на свои стопы, они все в крови. Я лежу на какой-то кушетке на пеленке.

Слезы катятся по щекам, правая нога особенно сильно болит. Адски.

– Савелий Романович, что происходит?

Крутой подходит ко мне, я вижу вблизи его лицо. Суровое, и взгляд такой тяжелый, серьезный, злой.

Боже, я же в сорвала выступление! Я это помню. Что теперь будет?

– Зачем, девочка? – спрашивает, а я не понимаю. От боли спирает дыхание, только и могу, что носом шмыгать.

– Что?

– На кой черт танцевала?

– Испытательный срок же. От вас.

И я его не прошла. Я вижу, как Крутой свел брови. Точно не прошла, трындец мне будет.

– Что? Что ты сейчас сказала?

– Не выгоняйте, не надо меня на окружную. Буду танцевать при любых условиях, – все, что получается выдавить, а после вижу, как доктор подошел, сел на стул рядом со мной, надел перчатки стерильные, включил лампу.

– Стекло вынуть надо. Ложись.

И начинает ковыряться в подносе с инструментами. И ножницы, и пинцеты там – чего только нет.

– Что? Нет! Не трогайте меня!

Забиваюсь к стене, чувствую себя загнанной в угол, вот только от этого еще больнее. Намного, и не до шуток уже мне, ни капельки.

– Савелий Романович?

Кажется, моего мнения тут никто даже спрашивать не собирается.

– Делай что надо.

Вот и подтверждение.

– Ляг, воробей. Стекло надо достать, спокойно.

Кладет мне большую руку на плечо, а я паникую:

– Я боюсь, не надо!

– Дарья, смотри на меня: или так, или под наркозом сделают!

Крутой берет меня за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Холодные омуты, серо-гранитные, с синим отливом, и, как ни странно, это меня успокаивает. Не про наркоз, а то, что он меня коснулся.

– Я вытерплю. Не надо наркоза.

Этот момент. Не знаю, как так выходит, но я беру Савелия Романовича за руку. Нагло, пожалуй, но я сейчас немного не в себе, так что спишу на это.