Паоло Соррентино: Бремя Господне. Евангелие от Ленни Белардо

© Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino, 2017

© А. Ямпольская, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Предисловие

Предисловия – очень опасная вещь. Мне так кажется.

За последние годы меня, как и многих других, не раз просили написать предисловие к той или иной книге, однако я неизменно отказывался по вполне конкретным причинам.

Как читатель я не решался браться за самые разные книжки потому, что меня отпугивали предисловия, масса изложенных в них сведений, или потому, что из предисловия было ясно: книга, которую я держу в руках, недоступна для меня, человека со скромными интеллектуальными способностями. Или, что хуже всего, создавалось впечатление, будто насыщенное и многогранное предисловие полнее самой книги, а значит, у автора сказано ровно то, что уже сказано в предисловии, только щедро налито воды.

Иногда читать предисловие настолько трудно и утомительно, что добираешься до первой страницы самого произведения без сил, поникший, вымотанный, и решаешь взяться за другую книгу. Вдруг повезет и попадется без предисловия.

А еще предисловие порой дышит таким восторгом, поражает таким разнообразием ярких наблюдений, такой глубиной эрудиции, что голова идет кругом, закрадывается подозрение: вдруг сама вещь не на высоте предисловия. Еще одна веская причина, чтобы ее не читать.

В общем, предисловие – это риск. Хорошо бывает опытному читателю, когда он мгновенно, не испытывая угрызений совести, понимает, что вступление можно проскочить, в лучшем случае вернуться к нему позже, когда книга уже прочитана.

Однако в подобных случаях поджидает другая опасность: как только попадется темное место, сразу потянет заглянуть в предисловие и разрешить сомнения. И – начинай все с начала.

Предисловие – не только опасная вещь, оно еще бывает скучным. Наверное, поэтому этот жанр редко встречается в других формах искусства, а если встречается, вызывает нервозность, хочется побыстрее проглотить преамбулу.

Пример некнижных предисловий – те редкие случаи, когда перед началом театрального спектакля на сцену, когда занавес еще не подняли, выходит капокомико^[1] и принимается давать наставления, делиться соображениями, которые, вместо того чтобы будить любопытство зрителя, нагоняют на него тоску. К тому же “театральное” предисловие портит весь сюрприз, связанный с появлением актера. В итоге публика, которой заранее всё рассказали, теряет к спектаклю интерес.

В кино длинные фразы, появляющиеся на экране перед фильмом, повергают в панику зрителя, судорожно соображающего: успеет ли он все прочитать, пока текст не исчез? а если нет, поймет ли фильм? Почему‐то нам кажется, что эти фразы играют важную и даже решающую роль в понимании смысла картины.

Когда заканчивается первая часть фильма, а ты не до конца разобрался в сюжетных перипетиях, тихо шепчешь себе под нос: “Ну вот! Все из‐за того, что я не успел прочитать, что там было в начале!”

А еще предисловие слишком часто грешит стремлением представить выжимку из произведения, объяснить, о чем оно на самом деле. Я же испытываю инстинктивное отвращение к нездоровому коллективному желанию однозначно толковать художественные произведения.

В таких случаях меня охватывает разочарование – так бывает, когда поутру обнаруживаешь, что от вкуснейшего торта, который ел вечером, не осталось ни крошки.

Все эти предварительные соображения нужны были, чтобы заявить: впервые мне самому не обойтись без предисловия. Книга моя, а не чья‐то еще. А мой издатель, который умеет быть убедительным, заверил, что без предисловия эта книжка рискует превратиться в высшей степени бесполезную вещь. Тщетными и бессильными оказались все мои попытки разъяснить ему, что даже с великолепным предисловием результат может оказаться ровно таким же. Он ко мне не прислушался.

Я очень долго работал над “Молодым папой”. Замысел родился у меня давно и на протяжении лет периодически оживал, однако я сразу гнал от себя эту идею, следуя (ошибочному) убеждению, что в такой стране, как наша, некоторые темы, если говорить о них честно, наверняка окажутся табуированными. Однако, к моему величайшему удивлению, когда я набрался смелости поделиться замыслом с продюсерами, они проявили готовность самоотверженно заняться этим проектом. Сопротивления, которого я опасался, почти не встретилось. По ходу работы я начал осознавать, что проект затрагивает множество тем. Формат сериала позволил включить много сюжетных линий и персонажей, но, разумеется, затруднял возможность сделать выжимку, объяснить, о чем на самом деле эта история.

Для многих это недостаток, а для меня – достоинство.

Мои хулители полагают, что это говорит о беспорядке в голове, но для меня определенный беспорядок связан с прекрасным и подлинным. При условии, что за беспорядком скрыта упорядоченность повествования и структуры, касающаяся моей сугубо “технической” работы.

Те, кто улавливают этот порядок, ценят то, что у нас получилось, откликаются, находят силы и желание задаваться вопросами. Те, кто в нем запутываются, смотрят на нашу историю с презрением – мол, скучная, высосанная из пальца, дурацкая.

Итак, по изложенным выше причинам вы не найдете в настоящем предисловии ни откровений о смысле моей работы, ни объяснения, о чем и для чего эта история. Потому что такого объяснения нет, а если и есть, для меня оно не имеет никакого значения.

Повторю: я твердо стою на том, что в художественном произведении не нужно искать некий общий и окончательный смысл, пресловутый “месседж”. Тот самый месседж, который терпеть не мог Билли Уайлдер, говоривший: если вам нужно послание, идите на почту.

Меня не разубедить в том, что настойчивые поиски зрителем или читателем месседжа в фильме, книге или телесериале – дань религиозному воспитанию, приучившему воспринимать любое повествование как притчу, в конце которой формулируется мораль. Фильм – нравоучительная басня. Символ – загадка, которую надо разгадать при помощи интеллекта и культурного багажа. Я же всегда считал, что кинолента не должна превращаться в притчу или нести месседж, ее задача – являть собой правдивое творческое представление жизни такой, какая она есть. При этом важны контекст и внутренняя цельность. Цельность, которая упорному искателю месседжей может показаться отсутствием цельности.

Вот почему я не в состоянии объяснить, о чем “Молодой папа”, чтó я хотел им сказать. Вернее, порой смысл моей работы мне ясен, но вдаваться в толкование – значит совершать над фильмом насилие, выхолащивать, обеднять.

Если зритель придет ко мне и скажет: “Я увидел там то‐то и то‐то”, неправильно с моей стороны возразить ему, что он ошибся. Если он увидел это, значит, фильм сказал ему именно это.

Так и должно быть.

Кроме того, разделяя мнение знаменитой писательницы, которая утверждала, что все значительное в человеческой жизни происходит до двадцати лет, я только могу объяснить, куда уходит корнями “Молодой папа”, а не какой смысл заложен в фильм.

Итак, я могу только рассказать о его истоках, о том, что подтолкнуло меня взяться за столь масштабный проект.

Истоки в двойственном, противоречивом чувстве, в очаровании и недоверии, которое я испытывал к клиру. К миру священнослужителей. К созвездию, которое наблюдал каждый день на протяжении пяти лет, пока учился в классическом лицее салезианцев^[2] в Неаполе – с четырнадцати до восемнадцати лет. А значит, писательница в очередной раз оказалась права.

В общем, это мир воспоминаний, радости и горести которых многократно увеличены, что типично для переходного возраста. Испуганный мальчишка вторгся в мир священнослужителей, который прежде всего поражал своей эстетикой. Их скромные и чистенькие гостиные, где царил порядок и где было так пусто. Диванчик из кожзаменителя, пара кресел, столик со статуэткой печальной Мадонны, единственная картина на стене – портрет Дона Боско. Ты встречал Дона Боско повсюду – с ласковой и как будто ставящей точку улыбкой; она обещала утешение всякому, кто переживал терзания молодости, хотя на самом деле ты знал, что утешения не будет. Благосклонному образу, который попадался на каждом шагу, никогда не облегчить юношеских терзаний. Чтобы унять тревоги молодости, нужно совсем другое. Нужно стать взрослым. Проще говоря, подождать.

Вечный полумрак кабинетов. Письменные столы с неизменной столешницей из темно-зеленого стекла. В кабинетах священников есть нечто пьянящее. И нечто зловещее. За дверью прячется тень человекоубийства, в любой миг готовая шагнуть в комнату, подкрепленная авторитетом фигуры священника – естественным, но неоднозначным.

Бездна взглядов и молчания – это тоже священники. Даже веселые, радующиеся погожему дню священники никогда не вызывали полного доверия у пятнадцатилетнего мальчишки.

Разве может священник быть веселым? Я не мог взять в толк, как не могли взять в толк мои школьные товарищи. Веселье, считали мы, объясняется только грехом. Грехом, который священники постоянно пытались изгнать из наших умов и тел. Хотя казалось, что им самим он на самом деле дозволен. Они вели себя свободно и независимо, особенно по воскресеньям, когда мы не ходили в школу, когда в несвободном мире священника открывались просветы. В понедельник мы читали в глазах прелатов радость от грехов, совершенных в воскресном одиночестве, на свободе, в опустевшем в обеденный час квартале.

Для ученика понедельник – смерть. Для священника, как нам казалось, – жизнь. Хотя, возможно, все это глупые домыслы мальчишек с богатой фантазией. Скорее всего, для священников понедельник означал возвращение к преподаванию, общение с молодежью. Вот откуда непонятная радость в глазах, представлявшаяся нам неуместной.

Хлопочущие монахини, скользящие невидимыми тенями вдоль стен, – еще одно яркое воспоминание. Мы их не видели, но знали об их существовании, поскольку из столовой доносился грохот кастрюль. Они прислуживали священникам, прислуживали круглые сутки.

Когда тайком проникаешь в мир священников, в голову невольно закрадывается недобрая мысль: похоже, сестер низвели до армии домработниц в монашеском облачении. Обоснованное подозрение. Сестры утверждают, что служат Богу, но в большинстве своем служат священникам. Я сам видел. Иногда, если удавалось пробраться на этажи, куда нам не разрешали ходить, я слышал своими ушами, как монахиням делают суровый выговор за то, что они плохо справлялись с работой по дому. Священники считали, что это дело сестер. На все Божья воля – повторяли наши священники и наставники. В отношении монахинь Божья воля всегда состояла в том, чтобы они как можно лучше занимались домашним хозяйством, обслуживая мужчин. Не получая за это плату, не испытывая удовлетворения от своей работы.

Бытует мнение, что стюардесса – официантка на большой высоте; так и монахини – домработницы, которые служат священникам и только в оставшееся время – Богу.