Бремя Господне. Евангелие от Ленни Белардо (страница 2)
А еще каждую неделю к нам приходил священник, упрямый и недалекий, словно игрок в американский футбол: он вел уроки религии и приносил в класс ксерокопии с громким названием “Пасторский воспитательный проект”. Проект не менялся, но он всякий раз с поразительным терпением обогащал его мелкими деталями и выдавал за новый. Нам же проект представляли как неизбежную революцию. Само по себе прочтение отксерокопированных страниц должно было, как он надеялся, превратить нас не только в образцовых христиан, но и в замечательных людей, в тех, кто поведет за собой весь мир. Сам он настолько искренне в это верил, что некоторые отзывчивые ученики испытывали к нему щемящую нежность. Но чаще, то есть у большинства ребят, пасторская утопия вызывала такую ярость и злость, с какой позднее я редко сталкивался. Те, кто уже курил, спокойно поджигали несчастные листочки, романтики складывали из них самолетики. Другие рисовали на обороте что‐нибудь малопристойное.
Словом, на протяжении пяти лет мы бессовестно веселились, услышав слова, смысл которых оставался для нас темен: “Пасторский воспитательный проект”. Подростку не нужен никакой проект, не нужно никакого воспитания, а слово “пасторский” он и вовсе не понимает.
Еще был футбол, в который мы гоняли в оратории всякую свободную минуту. Надо признать, салезианцы придавали футболу большое значение, за что я буду им всегда благодарен. Во время матча, когда обычная жизнь останавливалась, вонючие подростки и чистенькие, хмурые служители Бога наконец достигали взаимной гармонии.
Если использовать слово, которое им очень дорого, – все были этому “сопричастны”.
А потом каждый год наступал апофеоз. Духовные упражнения. Усилия священников в очередной раз разбивались об отчаянный витализм некрасивых прыщавых подростков. Они стремились привести нас к Богу кратчайшим путем; нам же был известен только путь, включающий поездку на служебном лифте в отдаленном монастыре, путь к запретному, на последний этаж, где в гулкой тишине красовалась вывеска, при виде которой мы от удивления раскрывали рты: “Монахини-затворницы”.
Тут наша храбрость таяла без следа. Мы опрометью мчались вниз, потому что знали: никогда в жизни мы не будем готовы к близкой встрече с квинтэссенцией запретного – с монахиней-затворницей.
Ох уж эти неизвестные и загадочные создания, чудища, живущие тишиной и молитвой. Прекрасные тени, о которых мы судачили и которые питали наши болезненные фантазии. Мою фантазию. Разлитую на страницах книги, которую вы сейчас прочитаете.
Паоло Соррентино
Бремя Господне
Главные действующие лица
Ленни Белардо, молодой папа, взявший имя Пия Тринадцатого
Кардинал Анджело Войелло, государственный секретарь
Кардинал Озолиньш
Кардинал Агирре
Кардинал Кальтаниссетта, старейший из кардиналов
Бернардо Алонсо Гутьеррес, монсеньор, впоследствии кардинал
Федерико Аматуччи, помощник кардинала Войелло
Валенте, помощник папы
Сестра Мэри, духовная мать Ленни Белардо и Дюссолье, а также их наставница
Дон Томмазо, францисканец, исповедник кардинала Войелло
Кардинал Дюссолье, друг Ленни, с которым он в детстве был неразлучен
София, маркетолог Ватикана
Кардинал Майкл Спенсер, духовный отец Ленни Белардо
Эстер, жена швейцарского гвардейца
Кёртвелл, архиепископ, подозреваемый в педофилии
Анджело Санчес, молодой человек, мечтающий поступить в семинарию
Кардинал Мишель Мариво, префект Конгрегации по канонизации святых
Сестра Антония, основательница Деревень добрых дел
Пролог
Дождь стучит в окно.
Будильник айфона выбивается из сил на скромной тумбочке, на заставке – изображение Христа.
Под телефоном потертая Библия в кожаной обложке.
Лежа на спине, словно труп, Ленни Белардо (пятьдесят один год) долго глядит на висящее над изголовьем распятие. Из этого положения оно кажется перевернутым.
Не суетясь, но и не теряя времени, Ленни, словно робот, встает с полутораместной кровати. Кровать из темного дерева, скромная, полированная.
Простая обстановка стилизована под старину: платяной шкаф, тумбочки, маленький письменный стол, трюмо. Все очень скромное, без украшений. Никаких безделушек, в спальне только две статуэтки Мадонны с исполненными страдания лицами.
Ленни надевает вьетнамки, на нем облегающая полосатая пижама.
Постель кажется нетронутой, без единой складки, словно на ней лежали мощи.
Ленни заходит в ванную комнату с коричневой квадратной сантехникой, наследием жуткой моды семидесятых.
Ленни включает уродливую подсветку на зеркале – видны неодинаковые лампочки.
Впервые смотрится в зеркало.
Ленни Белардо – красавец.
Глаза с прищуром, как у яхтсмена, короткие, с проседью волосы, которые он зачем‐то причесывает старой расческой, прямой внушительный нос – такой, как говорили раньше, “важный нос” нравится большинству женщин.
Теперь рот. Меняющий форму и оттенок цвета, изменчивый, как настроение его обладателя. Узкий, с тонкими губами в тяжелые минуты, приоткрытый и полнокровный в светлые моменты радости. Губы, похожие на цветы.
Быстрыми уверенными движениями Ленни чистит зубы, как на рекламе зубной пасты, полощет горло, бреется, намыливаясь помазком, затем встает под душ, под мощные потоки горячей воды.
Мы видим его обнаженный силуэт лишь одно мгновение – столько, сколько нужно, чтобы понять, что у него до сих пор отличная фигура; конечно, не тело, укрепленное упражнениями в спортзале, но более чем достойные очертания, коим способствует умеренность в еде, которой Ленни очень гордится.
Ленни в белом халате неподвижно стоит, безо всякого выражения глядя на статуэтку страдающей Мадонны.
Радио на трюмо играет “Реквием” Форе. Сильные помехи. Теперь слышно другую FM-станцию, передающую мрачную электронную музыку диджея по фамилии Трентемёллер.
Ленни невольно подходит к радио, чтобы снова найти Форе, но передумывает.
У него на лице появляется почти незаметное выражение удовольствия от прослушивания музыки, которая преображает представление о сакральном.