Иса Браус: Там, где не цветëт рамонда

Однажды хранитель ходил по земле…

Пролог

Магритт Янт едва минуло девятнадцать лет, когда её жизнь разделилась на до и после. К этому не было никаких предпосылок. По крайне мере она так думала, будучи всего лишь дочерью кочегара, служившего в Дреннском дворце.

Магритт, которую все в семье ласкового называли Мэй, родилась и выросла в городе Дрен, являвшимся одним из пёстрых лоскутов многонационального покрывала Мирольской империи. Несмотря на то, что семья Янт принадлежала к нейстрицам, которые официально считались национальным меньшинством в государстве, они неплохо ладили с ближайшим окружением, состоявшим по большей части из мирольцев.

Глава семьи Борин Янт всю свою службу был на хорошем счету у смотрителей дворца, хотя они иногда позволяли себе кидать в его адрес не очень терпимые фразы на национальную тему. Отец всё же старался быть выше этого, ибо от его скромного заработка зависела семья. К тому же такую зарплату, как в имперской резиденции, не платили ни одному кочегару во всём Дрене. Его супруга Карол считала, что нейстрицу получить такую работу было просто подарком судьбы. И всё же с годами такая служба превратила Борина в усохшего смугло старика со слабым желанием жизни в янтарных глазах.

Карол Янт занималась домашним хозяйством в домике для прислуги, где проживала вся семья. Порой мать семейства брала заказы от персонала дворца на пошив и ремонт одежды, но этих денег хватало не более, чем на булавки. Даже в зрелом возрасте она, имея острые черты лица, курносый нос да седину в тёмно-русых волосах, привлекала взгляды работяг со всего дворца. Борин порой ревновал супругу, однако Карол отличалась кристальным благочестием и всегда оставалась верна своему любимому мужу. Плодами этой любви стали трое детей: двое сыновей и дочь.

Первенец четы двадцатилетний Габор, конечно, никогда не помышлял сидеть на шеи у родителей, и всё же попытки найти постоянную работу всякий раз терпели крах. Сложно было понять, что являлось тому причина: его происхождение или же взрывной нрав, о котором напоминали шрамы на лице и на теле. В отличие от отца, старший сын не мог молча терпеть пренебрежение к себе и к своему народу. Так что Габор лишь перебивался временными заработками, а иногда подменял отца, когда тот не мог встать с кровати из-за частых болей в спине. Будучи крепким детиной, он не только папе помогал, но и всю тяжелую работу по дому выполнял, а также убедительно побеждал чернорабочих дворца в спорах с помощью “кулачных аргументов”. Карол очень переживала за старшего сына, боясь, что однажды его нрав доведёт до каторги или того хуже.

Второй же сын двенадцатилетний Радо являлся полной противоположностью своего старшего брата. Смышлёный да любопытный малый. Он обожал исследовать окружающий мир и закидывать людей кучей вопросов. Родители, а также брат со сестрой старались утолить его неиссякаемую жажду знаний, однако Борин наедине с женой сокрушался о том, что не имел возможности дать младшему сыну достойное образование, которое он заслуживал. Радо, как и старшие дети, отучился лишь четыре класса мирольской школы для национальных меньшинств. Об имперской гимназии, а уж тем более об университете не могло идти и речи, ибо пересекались три красных флага: национальность, деньги и статус.

Средний ребенок да единственная дочь Магритт помогала матери по хозяйству. Со стороны Мэй была только одна попытка помочь финансово. Однажды отец устроил её на работу горничной во дворец, но Мэй там проработала всего один день. Магритт чуть не подставили, обвинив в краже. К счастью, начальник службы безопасности оказался добросовестным человеком. Виновных быстро нашли, однако Мэй всё же уволили, объясняя это тем, что в следующий раз ей могло бы не повезти. Будущее Магритт было неопределённым, но всё же она старалась мыслить оптимистично. Карол вместе с дочерью часто выбиралась в город. Каждая в таком променаде видела разную цель. Мэй искала среди модисток работу, а матушка водила дочь по Нейстрийскому кварталу в надежде найти жениха. Карол считала, что Магритт, в отличии от неё самой, повезло иметь красоту с мягкими чертами лица и янтарными глазами, как у Борина, а также с тёмными волосами от матери. Несмотря на это, дочь простого кочегара, который к тому же работал на верхушку мирольской элиты, была сомнительной партией даже для нейстрица из простонародья.

Забот для семьи Янт хватало достаточно. Карол и её дети были так увлечены грядущими планами, что не замечали того, что происходило вокруг…

В тот роковой день Магритт, как и вся её семья, проснулась раньше обычно. На то были две причины: всеобщая и личная для самой Мэй.

Весь Дреннский дворец гудел словно улей. Всё кипела в работах перед приездом мирольского кронпринца Тибо, которого сопровождали супруга Селин, а также их дети принц Кармин и принц Доран.

Не только этот шум разбудил Магритт, но и ноющая боль в затылке, словно весь сон прошёл на кирпичах. И как она бы не ворочалась, всё равно легче не становилось. Оставалось только идти навстречу к следующему дню. Едва Мэй встала, как она тут же почувствовала на своей коже волну мурашек, при этом во дворе стояла летняя жара. Тяжело выдохнув, Магритт подошла к шкафу, откуда достала сорочку, панталоны, корсет, нижнюю юбку и повседневное светло-голубое платье. Самочувствие оставалось прежним. При затягивании корсета Мэй казалось, что воздух едва доходил до её носа и рта, хотя она всё делал как обычно. Пришлось даже ослабить шнуровку, чтобы можно было нормально дышать. Дрожь же никуда не делалась, даже когда Мэй надела шерстяное платье. Такое уже было не в первый и даже не во второй день. Периодически приходило облегчение, однако потом всё возвращалось назад.

– Mej, zhato ele vorala? (Мэй, ты уже проснулась?) – с первого этажа раздался вопрос матери на родном нейстрийском языке.

– Jo, lala! (Да, мама!) – ответила дочь, закончив заплетать косу.

Когда Магритт спустилась на кухню, Карол уже подала завтрак супругу и сыновьям.

– Doro norat! (Доброе утро!) – едва слышно поздоровалась Мэй, сев за стол.

Карол тут же спросила о состояние дочери, на что Мэй лишь прижала пальцы к виску, по которому болезненно пульсировала кровь. Родители насторожено переглянулись.

– Tata, lala, sha olemon rada? (Папа, мама, что-то случилось?) – спросил Радо.

– Savo olomar dorir, tinos! (Всё хорошо, сын!) – улыбнулась Карол, но в её взгляде было нечто тревожное.

Тем временем шум во дворе стал громче, что ещё сильнее начало раздражать Габора. Мэй казалось, что её старший брат был близок к тому, чтобы взять граммофон, стоящий в гостиной, и бросить его через окно в суетливую толпу. К счастью, грозного материнского взгляда хватило на то, чтобы все агрессивные намерения не вышли за пределы его головы.

– Mirolire atapanir! (Мирольские оккупанты!) – всё, что смогла выдавить сдержанная злоба Габора.

Мать тут же на него шикнула. Габору было сложно скрывать неприязнь к мирольцам, хотя на момент его рождения Дрен давно являлся частью Мирольской империи. На фоне важного имперского визита Радо решился спросить семью о том, почему Дрен, большая часть населения которого состояла из нейстрийцев, не может присоединиться к Королевству Нейстрия, на что Габор с большим удовольствием собирался выдать большую гневную тираду про оккупантов. Пока Карол пыталась пресечь политические беседы сыновей, Мэй обратила внимание на то, что отец казался более молчаливым, чем обычно. Ей стало тревожно от мысли, что у него усугубились проблемы со здоровьем. Мэй робко взяла отца за руку, на что Борин лишь слабо улыбался дочери в ответ на её беспокойство.

Волнение стало более сильным, когда отец перед уходом на работу подозвал к себе Магритт.

– Mej, savo olomar sinotir… (Мэй, все эти симптомы…) – Борин заботливо положил руки на плечи дочери, и она чувствовала в них лёгкую дрожь. – Tene bana Gerta hamala olomar sinotir… Vere vorente charale sagala. (Твоя бабушка Герта имела эти симптомы… Перед пробуждение магического потенциала.)

Помотав головой, Магритт прыснула. Родители ранее опасались этого, когда она и Габор были детьми. Как правило магический потенциал пробуждался не позднее шестнадцати лет. Мать с отцом успокоились, когда Мэй, как и её старший брат, перешла этот порог. Они старались не думать об этом вплоть до переходного возраста Радо, однако недомогание дочери заставили занервничать намного раньше. Магритт же считала себя слишком старой для магии. Она не сомневалась, что на её самочувствие влияли скачки давления. Мэй хотела в это верить. Борин не стал разубеждать дочь, а просто крепко обнял её. От этих объятий исходило сильное напряжение, но Мэй тогда казалось, что отец просто переживал за неё.

– Zha oten volam tanas! (Я очень люблю вас!) – едва слышно прошептал Борин.

Магритт попыталась понять, что происходит, но отец лишь на прощание поцеловал дочь в лоб. Она не хотела так заканчивать разговор, но Борин, ускорив шаг, как обычно, пошёл к подвальным помещениям дворца на работу в котельную. Мэй долго смотрела ему в след, думая над тем, что вечером она всё-таки заставит его поговорить с ней.

К счастью или к сожалению, волнение с недомоганием никак не могли скорректировать распорядок текущего дня. Удостоверившись, что матушке в ближайшие часы помощь не понадобится, Магритт отправилась во дворцовую прачечную по ранней договорённости с дочкой повара Эйммой. Когда юная блондинка сквозь пар смогла разглядеть свою сверстницу, она помахала ей рукой.

– Доброе утро, нана Мэй! – с улыбкой поздоровалась миролька на союзном языке. – Ещё раз благодарю за помощь!

– И тебе того же, нана Эймма! – также вежливо поздоровалась нейстрийка на государственном языке. – Я рада тебе помочь!

В четыре руки разобраться с горой грязного белья было куда сподручнее, особенно когда стирка сопровождалась приятным девичьим щебетанием. Приезд семьи кронпринца ожидался в любой момент, и естественно они не могли не стать главной темой для сплетен. А когда Эймма говорила о принце Кармине, которые был девицам одногодкой, дочка повара не могла сдержать мечтательную улыбку. Конечно, скорее, давно вымершие, феи и драконы воскреснут, чем случиться такой наглый мезальянс, но всё же мечтать не вредно.

– Эх, какой же принц Кармин красивый! – романтичные вздохи Эйммы смешивались с жарким паром. – Ты только не смейся, нана Мэй, но открытка, где он изображён вместе с императором Франценом и кронпринцем Тибо, уже вся красная от поцелуев.

– О, ito olemon passmora! (О, вот это страсть!) – почувствовав смущение подруги, Мэй более сдержано перешла на союзный язык. – Нет, я не смеюсь над тобой! Как говорит моя lala: нет ничего плохого в безобидных романтических фантазиях.

Закончив со стиркой, подруги вышли во двор, чтобы развесить бельё. В это время Габор колол дрова для печи. Заметив сестру вместе с дочкой повара, он отложил топор в сторону и достал из кармана брюк папироску вместе с коробкой спичек. Эймма чувствовала на себе его взгляд, отчего ей становилось более неловко. Юная миролька то и дело смотрела то на бельё, то на Мэй, от чего самой нейстрийке также становилось не по себе. С каждой затяжкой Габор испускал густую струю дыма, как будто надеясь так скрыть свой взор. С каждой затяжкой его сердце билось быстрее. Когда постиранное бельё было развешано, Эймма ещё раз поблагодарила подругу за помощь и поспешила скрыться от пристального взгляда. Магритт же подошла к брату, отчеканивая в каждом шаге своё недовольство.

– Temi izgubon sorama, Gabi! (Ты стыд потерял, Габи!) – по пути сестра успела покраснеть от возмущения.

– Mej, lisha zha soheron zar te. (Мэй, я только за тобой приглядываю.) – он продолжал курить, испуская струю густого дыма уже в сторону.

– Jo, nari! (Да, конечно!) – саркастически буркнула Магритт.