Как же я ошибаюсь, рассчитывая, что получится вернуться тихо и незаметно, как обычно! У дома меня уже ждут. Несколько полицейских машин, люди и взбешенный отец в домашнем халате! Это особенно тревожит. Он даже в столовую спускается в деловом костюме. Сильнее него меня пугает заплаканная мать Лизы.

– Ты? Где? Была? – спрашивает отец отрывисто, едва я вываливаюсь из новенького блестящего «Лексуса».

В скоплении людей я с неудовольствием осознаю, что, вообще-то, так и не протрезвела. Колготки порваны, волосы растрепаны, а на одной туфле не хватает шестнадцатисантиметровой шпильки. Красавица, ничего не скажешь. Папина гордость. Ладно хоть травку сегодня не курила… Или курила? Черт, какая же каша в голове!

– Я… я…

Папе я ответить не успела.

– Ника-а-а-а, – кидается ко мне с рыданиями Маргарита Игоревна. – Мою Лизоньку… мою девочку убили!

Случившееся с Лизой ужасает. Я перепугалась и до сих пор не могу отойти. Но это глупая случайность! Она просто пошла с гребаным извращенцем, и он ее убил. С чего отец решил, что и меня ждет такая же участь?

Я подвергалась гораздо большей опасности, пока с подругой было все хорошо. В конце концов, именно она всегда была инициатором таких развлечений. Лиза любила адреналин и пощекотать себе нервы, а я шла у нее на поводу. И я лукавила, когда называла Лизу лучшей подругой. Она была скорее приятельницей, с которой хорошо, хоть и опасно тусоваться. Поэтому и скорблю меньше, чем следовало бы. Хотя кто придумал определять меру скорби?

Сажусь перед зеркалом и три раза выдыхаю. Наношу широкой кисточкой румяна на бледные скулы. Пусть решают что угодно! Я не намерена сдаваться. Похороны Лизы будут походить на светский раут. В наших кругах из любого мероприятия устраивают показ мод и тусовку.

Меня это злит. Я должна думать о смерти Лизы перед ее похоронами, а не о том, какие туфли надеть: от Джимми Чу или Кристиана Лабутена, чтобы они соответствовали дресс-коду; в них можно было долго стоять и не сдохнуть; ну и чтобы в таких не притащилось полкладбища.

Останавливаюсь на строгих черных лодочках на шестнадцатисантиметровой шпильке. Матовая кожа как нельзя лучше соответствует случаю. Платье доставили еще утром. Строгий силуэт, тяжелый черный бархат. Подол чуть ниже колена и воротник-лодочка. Из украшений – лишь нить черного жемчуга. На волосах – шляпка с вуалью. И обязательно – кружевные перчатки выше локтя.

Я замираю перед зеркалом, и на глазах снова выступают слезы. Во мне нет ничего настоящего. Идеально уложенные светлые локоны, безукоризненно сидящие вещи – все фальшь. Даже на похоронах мы должны играть в светское общество, где нет места настоящим чувствам. Все бесит. А охранник, который потащится со мной и будет отвлекать внимание от гроба с подругой, – особенно. Все будут пялиться на меня и его колоритную рожу, а не на Лизу. А сегодня последний день, когда она может побыть в центре внимания.

Нужно ехать одной. К тому же Павлик обещал заскочить. После смерти Лизы мы сблизились, а нравился он мне еще с прошлого года. Мы неплохо зажигали на выпускном, но потом что-то не сложилось. То ли я была слишком гордой и не сделала шаг навстречу, то ли он был обычным балованным мудаком. Но кто в нашей тусовке не такой? У меня тоже характер не ангельский. Паша нравится мне до сих пор.

Беру высоченные шпильки и выхожу на балкон. Спускаться по пожарной лестнице мне не привыкать.

Лучше выйти через черный ход, чем скандалить и доказывать свое право жить самостоятельно, без страшных, как моя смерть, надсмотрщиков.

В узком платье перелезать через перила на лестницу неудобно. Я подтягиваю подол повыше и, аккуратно спустившись по ступеням, прыгаю на землю, чтобы… тут же угодить в чьи-то сильные объятия.

– Тихо! – слышу около уха и почему-то подчиняюсь хриплому, угрожающему голосу.

Не ору. Аккуратно разворачиваюсь, все еще сжимая в руках туфли, и смотрю в отстраненно-холодные зеленые глаза своего телохранителя. Вот какого дьявола он здесь делает? Неужели так необходимо мне мешать? Даже побрился, мерзавец!

– Ты! – задыхаюсь от возмущения, с неудовольствием отмечая, что, в отличие от взгляда, руки у него обжигающе-горячие. – Что ты здесь делаешь?

– Охраняю. – Он пожимает плечами и отступает. Видимо, понимает, что я не кинусь в дебри сада, петляя, словно перепуганный заяц.

Я действительно не собираюсь убегать. Это глупо. А вот кинуть в охранника туфлей очень хочется.

Он действительно переоделся. И это не дешевая одежда, которая сидит так, будто ее сняли с чужого плеча. Я чувствую папочкин вкус. Он это спонсировал. Он у меня может.

Снова водолазка, закрывающая шею, тоже черная. Правильно: мы ведь едем на похороны; графитовый костюм, гладко выбритое лицо, черная короткая стрижка и шрамы, как напоминание о том, кто он.

Ветеран. Военный, мать его, кто-то там в отставке.

Пожалуй, он мог бы быть симпатичным. В другой жизни. Сейчас же он просто пугает. А шрамы… Они довершают образ. Сильнее их пугают только глаза.

Костюм на нем сидит хорошо, даже слишком хорошо. Подчеркивает военную выправку, разворот плеч. Только вот рубашка ему пошла бы больше. К чему эта ложная скромность? Да, точно, рубашка.

– Я хочу, чтобы ты носил рубашки, – говорю, прежде чем успеваю подумать, и испытываю минутный стыд.

Но… А что? Меня же представили как вздорную девицу со склочным характером? Он знал, на что шел, пусть терпит. Это первый мой каприз в череде многих.

– Это невозможно, – отзывается он и поворачивается ко мне спиной. – Пойдемте, машина у входа. Нам стоит поторопиться, в это время в городе могут быть пробки. А опаздывать на похороны нехорошо.

– За мной заедут. Ты сейчас не нужен, – стараюсь ответить как можно тверже.

– Если вы о парне на красном «Ягуаре», то он уже поскандалил у ворот с охраной и уехал. Ваш отец выдал на этот счет распоряжения. Теперь вам можно ездить только со мной.

– Он совсем потерял края? – возмущаюсь я и получаю холодный ответ:

– Это вы сами у него спросите.

– Не думаешь же ты, что я пущу тебя за рычаг управления своей девочки?

– Не думаю. – Он даже не поворачивается. – Но теперь у нас мальчик, и управляю им я.

– Да че за дела такие?! – Я раздраженно топаю ногой и замираю возле огромного черного монстра. «Крузак» вроде бы. Или что-то такое, я не спец по джипам.

– Я так понимаю, это тоже папочка? – интересуюсь, с трудом сдерживая бешенство.

– Солдаты могут за всю жизнь заработать… – Он пожимает плечами. – Ни на что. Хоронят нас за счет государства. Поэтому вопрос глуп.

– Ну и зачем нужна такая работа?

– А затем, что кто-то должен сделать так, чтобы ты каталась на дорогих машинах и не переживала, что ночью тебя могут убить. Так повелось, что в моей семье традиционно занимаются этим. А в твоей – зарабатывают деньги. Так сохраняется вселенское равновесие. Садись.

Он говорит спокойно. В его голосе слышится боль, но связана она не с деньгами. Его тревожит что-то другое. Впрочем, какое мне дело?

– Вот и сдох бы на своей войне, чтобы похоронили за государственный счет! А не портил мне жизнь и нервы из-за папочкиной прихоти.

– Я старался, – совершенно серьезно замечает Марк. – Но что-то пошло не так. Поэтому я здесь, и тебе придется меня терпеть.

Его ответ такой искренний, что мне становится нехорошо. Мало кто серьезно предпочел бы смерть жизни, а он, похоже, сожалеет, что вынужден жить. В горле комок. Теперь новый телохранитель пугает еще сильнее.

– Я не привыкла терпеть! Я привыкла избавляться от всего, что меня не устраивает!

– Зубки обломаешь, маленькая рыбка-пиранья, – говорит он и открывает передо мной дверь.

Я дуюсь, но сажусь в дорогой кожаный салон, пахнущий новым автомобилем. Этот запах ни с чем не спутаешь.

До кладбища я обиженно молчу. Хочется, чтобы мероприятие прошло спокойно. Прощание в маленькой церкви, невысказанные слова, тишина, а не вот эти вечные вопросы: «Ника, а что за мрачный красавчик таскается за тобой, не отходя ни на шаг?», «Ник, что за урод? Отец нанял такого, чтобы он тебя точно не трахнул?» – это Паша. Вот почему он такой грубый?

– Отец нанял его, потому что он воевал и убивал, – огрызаюсь я, сбрасывая с плеча руку, которую парень по-хозяйски водрузил туда минуту назад.

– Солдаты – расходное мясо на поле боя, – снисходительно замечает Паша, совершенно не стесняясь того, что мой охранник идет следом. – А тут они… всего лишь никчемные неудачники.

– Папа работает с лучшими. Смирись, Паша, – фыркаю я и спешу уйти.

Нет, сама я могу как угодно отзываться о Марке, но позволить другим оскорблять его – значит оскорблять меня, отца и честь семьи. А к чести семьи мы относимся очень трепетно.

Поэтому с Пашей я больше не разговариваю, хотя понимаю, почему он истекает ядом. Его развернули у ворот моего дома. Те самые охранники без рода и племени. Не Марк, но такие же, как он, и поэтому Паша злится. А еще на фоне моего телохранителя парень выглядит мелким и смешным. Марк производит впечатление, и неожиданно это начинает мне нравиться. Да, он пугает. Но, что приятно, не одну меня.

Я сижу в переднем ряду, недалеко от темного гроба. Там, словно уснувшая принцесса в сказочном платье, лежит Лиза. Невероятно красивая и нежная, совсем непохожая на себя.

Наверное, такой ее видели родители, потому что Лиза была другой: дерзкой, скандальной. Дрянной девчонкой. Настоящей. Именно поэтому к ней тянулись люди, именно поэтому к ней тянулась я, даже понимая, что общение не доведет до добра.

Рядом рыдает Дина. Она, пожалуй, единственная действительно любила Лизу. Они дружили с колыбели и были больше сестрами, чем подругами. Удивительное единение, которому я завидовала.

Дина винит себя. В тот вечер она не поехала с нами в клуб. Ее родители уехали на благотворительный вечер, и Дина смогла притащить домой парня. Теперь жалеет, хотя ее присутствие в том клубе не изменило бы ничего. Лиза все равно ушла бы. Выбрала бы себе парня и ушла. Ее не могли остановить ни я, ни Дина, ни обязательства.

Сдержанные речи, рыдания, цветы. Хочется уйти как можно быстрее. Спи спокойно, подруга, я запомню тебя совсем не такой. Не безжизненной куклой в платье принцессы, а живой, немного пьяной и сумасшедшей. Такой, какой ты была на самом деле. Такой, какой я видела тебя в последний раз.

У стены я замечаю несколько мужчин в полицейской форме. Конечно, они не могли пропустить похороны. Тот, кто убил Лизу, вполне возможно, скрывается где-то здесь, в толпе. Папа пока ограждает меня от встречи с этими, но я знаю, что завтра меня ждут в отделении. Придется ехать и снова погружаться в кошмар той ночи. Отвечать на бесчисленное количество вопросов, пересказывать, пытаться вспомнить новые и новые подробности.

К концу церемонии я почти не держусь на ногах. Гроб с телом Лизы опускают в землю на отдаленном участке кладбища, где растет небольшая сосна. Рыдать начинаю еще в церкви, хотя есть момент, когда мне кажется, что получится отстраниться от этого кошмара и сдержать слезы.

Не выходит. Даже Дашка плачет, хотя она скорее порицала Лизу и недолюбливала, потому что из-за нее мы меньше общались.

Я настолько потеряна, что, когда начинается мелкий моросящий дождь, даже не смотрю, кто несет над моей головой зонт и на чей локоть я опираюсь. Марк. Первый порыв – вырваться, отпихнуть охранника и гордо пойти одной… Но дождь усиливается, тонкие шпильки увязают в кладбищенской глине, а до машины не так далеко. Можно потерпеть.

– Сейчас куда? – интересуется охранник, едва я устраиваюсь на заднем сиденье и бросаю взгляд на затянутое дождливой дымкой кладбище.

– В «Эталон элит». Это ресторан недалеко от мэрии. Там проходит прощальный прием.

– Едем туда сразу?

– Да. – Киваю, несмотря на то что не хочу никуда.

Я бы с удовольствием избежала продолжения тяжелого дня. Но выбора нет. Я обязана дойти до конца. К тому же там будут подавать вино и что-нибудь покрепче. Мне просто жизненно необходим алкоголь.